– А не врешь, сестра?

– Не вру, батюшка.

– Ну и времечко наступило! Господи, господи!
– поп поднимает глаза к потолку, вздыхая, крестится.- Ну, давай, сестра, сосиски... и эту, как ее...

– Цуйку?

– Да, сестра... А потом,- святой отец многозначительно смотрит на хитрющую содержательницу,- эту, как ее...

– Девку?

– Молодицу...

– А я что ж, не гожусь уже?
– хозяйка темнеет.

– Стара,- утвердительно кивает поп.- Стара, и вид у тебя, как вот у сиих сосисок,- прегнусный... Грех меня попутал с тобой.

– Не грех, а блуд,- поправляет его содержательница.

– Грех и блуд - понятия одинакового свойства,- выкручивается попик.- Плоть грешит, сестра. Плоть умирает, а дух надобно беречь в чистоте!.. Так-то, дочь моя!..

В то позднее сентябрьское утро, когда в корчме вдовы Катру шла эта ленивая беседа, а над крышей хаты Александру Бокулея, играя и лаская глаз и сердце, вился сизый, кучерявый, как барашек, дымок, во двор Бокулеев вошел Суин Корнеску. Против обыкновения он не закрыл за собой калитку, тяжелым шагом приблизился к хозяину.

– Буна зиуа, Александру.

– Буна зиуа, Суин.

Бокулей поздоровался с соседом и снова наклонился над плугом. Он счищал с него остатки грязи. Делал он это с редким усердием и удовольствием.

– Пахать?
– спросил Суин.

– Угу,- простодушно и радостно отозвался Бокулей, вновь разгибаясь и чувствуя сладкую боль в спине и пояснице.

– Напрасный труд.

– Как так?
– испуганно спросил Александру.

– Запретили. Боярскую землю нельзя трогать.

– Кто?!
– Ошеломленный этим известием, Бокулей смотрел в угрюмое лицо соседа и со слабой надеждой старался угадать, не шутит ли он.
– Кто запретил?
– повторил он сразу охрипшим голосом, поняв, что Суин говорит правду.

– Правительство. Землю приказано вернуть хозяевам, боярам, значит.

– А... эта... реформа? Разве ее не будет?

– Как видишь...

Крестьяне замолчали и не смотрели друг на друга, словно бы они сами были виноваты в том, что не будет земельной реформы. Из открытой двери дома до них доходил теплый запах мамалыги. На крыльце появилась Маргарита и позвала отца завтракать. Он сердито отмахнулся от нее и, затащив плуг под сарай, вернулся к Суину. Тот, опершись на длинную палку, угрюмо смотрел в одну точку.

– А где Мукершану? Что он... думает?
– Бокулей посмотрел на соседа с вновь пробудившейся надеждой.

– В армии он. Прислал мне письмо с одним раненым. Говорит, чтобы не отдавали землю помещикам.

– Как же не отдашь? Тридцать третий год повторится...

– Соберем крестьян, поговорим.

Корнеску распрощался с хозяином и, огромный, медленно пошел со двора. На улице он остановился. Над плетнем еще некоторое время маячила его шапка да кольцами поднимался табачный дым.

На этот раз по селу не гремел бубен - крестьяне собрались во двор Корнеску сами.

Пришли не только бедняки и батраки, но и зажиточные. Среди последних был и Патрану. Он слушал ораторов молча, смиренно поглядывал прямо перед собой, сложив на груди руки. Только один раз не вытерпел: на слова Суина "Возьмем землю силой!" кротко заметил:

– Не дело ты говоришь, Суин. Кровопролитие одно выйдет, и все. У правительства - армия, полиция. А у тебя что? На русских надеешься? Они, слава богу, не вмешиваются в наши дела. И правильно поступают. Сами разберемся как-нибудь. Жили по старинке - и будем жить...

По толпе прокатился недобрый гул... Патрану почуял, что гул этот против него, и быстро умолк. Но из толпы уже вихрились, выплескивались злые, горячие выкрики:

– Хорошо тебе жить по-старому!.. Двадцать пар волов, пятнадцать работников держишь. Лучшую землю скупил у нас. А нам, значит, опять с голоду подыхай?.. Армией ты нас не запугаешь. У меня в ней два сына служат, против немцев воюют, а против отца они. не пойдут!..- Александру Бокулей протиснулся к Патрану.- Не пойдут, говорю!.. Это твой щенок пошел с фашистами... Вот и поплатился! Давно ли ты закопал Антона-то! Гляди, как бы и тебя туда не отправили!.. А мои против крестьян не пойдут!

– Не скажи, Александру, - сдерживая себя, все так же кротко проговорил Патрану.
– Прикажут, и пойдут. Солдат - человек подневольный...

– Таких солдат уже нет. Недаром наши сыны рядом с русскими идут сейчас по Трансильвании. Кое-чему научились!
– за Бокулея ответил Корнеску, который поднялся на арбу и продолжал: - Прошу потише. Давайте обсудим толком, как быть.

Крестьяне угомонились, но ненадолго. Лишь только речь зашла снова о земле, злые, тоскливые выкрики раздались с повой силой: