Оба переводят дыхание. Том ведет машину домой. Помолчав, Донна спрашивает:

— О чем это ты думал у нас в магазине? Но Том отрицательно качает головой.

— Погоди. Еще не созрело. Посмотрим, как у нас с тобой пойдут дела, тогда, может, и вернемся к этому.

— Умру от любопытства, — впрочем, Донна не настаивает.

В семидесятые она вцепилась бы в него мертвой хваткой, от чего он сопротивлялся бы еще сильнее. К счастью, в минуту, когда он тормозит у своего дома, Донна думает о чем-то другом. Всю дорогу к двери они хранят молчание, но и только, и все снова в порядке, стоит только двери захлопнуться за ними.

В первые же выходные Донна перевозит к нему свои вещи. Не задумываясь об этом, они привыкают к такой жизни, и день ото дня все больше привязываются к ней. Собственно говоря, она устраивала бы его во всем, кроме необходимости ежедневно разлучаться с Донной на восемь часов. Он в состоянии вытерпеть это, но радости тут мало.

В конце концов он находит карточку Рика и звонит.

— Ты уверен? — переспрашивает Рик, когда он кончает говорит. — По сравнению с твоей нынешней зарплатой ты можешь получить только пригоршню орешков.

— Ерунда, — отвечает Том. — У меня и расходы уменьшатся раза в четыре.

Рик молчит, обдумывая. И наконец произносит:

— Похоже, я нашел себе нового закупщика. — Пауза. — Ты ведь ее любишь, правда? Иначе ты бы не пошел на это?

— Я очень любил ее в шестидесятых, а она человек шестидесятых. И если я хочу жить с ней, мне лучше тоже стать таким. Черт, — смеется Том, — я уже лихо управляюсь с логарифмической линейкой!

Улыбка не сходит с лица Донны весь первый день их совместной работы. На этот раз она распахивает перед ним дверь «Звуков босиком».

— Заходи, — говорит она. — Сегодня хорошая погода.

— Да, — соглашается он. — Хорошая.

Донна заходит следом за ним. Дверь закрывается.

На этот раз все началось именно тогда, когда бифштексы дошли до нужной кондиции.

В этот момент Пит Флауэрс держал в руках тряпку-прихватку и открывал дверцу духовки. Плач Дага пронзил его как внезапный особо омерзительный взвизг бормашины. Рука Пита непроизвольно дернулась и, разумеется, коснулась раскаленного металла.

— Черт, — выдохнул Пит, отдергивая руку. Весь запас неизрасходованной за неделю энергии он вложил в два скачка от плиты к раковине. — Ты же говорила, что он заснул по-настоящему.

— Но так оно и было, — запротестовала Мэри. — Он ел как умница. Он был сухой: ты сам его перепеленывал. И даже не брыкался, когда я укладывала его в кроватку. Правда, Пит!

— Черт, — повторил Пит, уже тише. Он держал обожженную руку под краном и не расслышал половины из сказанного женой за плеском воды. Правда, плач Дага он слышал прекрасно. В квартире не было места, где бы не был слышен плач. Видит Бог, я терплю, подумал Пит, осторожно вытирая руку.

Он с таким мрачным видом заковылял к двери, что голубые усталые глаза Мэри расширились от ужаса.

— Ты куда?

— За ним, куда еще? — Пит двинулся через холл в комнату, которая всего шесть недель назад была его любимым кабинетом. Теперь книги покоились в спальне под кроватью.

Нельзя сказать, думал Пит, чтобы он в последнее время зачитывался историей Японии или вообще чем угодно, превосходящим по объему «Графство в цвету». Пит прошел все ступени, ведущие к должности замдекана в университете Сан-Флавио, — все для того, чтобы взять годичный отпуск. Подумать только, он бился — и с радостью бился — за возможность провести этот год, помогая Мэри с ребенком. Теперь он начинал сомневаться в том, насколько удачна была эта идея.

Вопли Дага почти достигли ультразвуковой частоты, воспринимаемой только собачьим ухом. Его отец плотно сжал зубы. Он включил свет в детской: даже в Южной Калифорнии сумерки в ноябре наступают около шести вечера.

Ребенок лежал, повернув головку к Питу. Как всегда при взгляде на сына, злость его заметно поубавилась. Волосы Дага — первая, замечательная, пушистая шерстка, теперь кое-где вытертая о пеленки, — были нежнее даже воздушной шевелюры Мэри, хотя глаза уже начали менять цвет с младенческого серо-голубого на заурядный карий, как у Пита.