— Нет! — воскликнул Эрлих. — С «волгой» по-другому вышло.

— Вышло… Вышло дышло. Что ты меня-то лечишь? — спросил Зверев, напрягаясь, потому что подошли к самому главному. — Скажи еще, что тебе ее подарили благодарные больные.

Эрлих кашлянул и ответил:

— Почти.

— Что «почти»?

— Почти подарили.

— Ой-е-ей… — произнес Зверев и показан браткам глазами на дверь. Те вышли, но нейрохирург этого, кажется, не заметил. Как не заметил и того, что изменилась сама тема разговора: с разбитого «мерса» на его, Эрлиховы, доходы. А потом еще конкретней: на «волгу». — Ой-ей, доктор. Так врать нельзя. Стыдно.

— Нет, правда. Я сильно помог одному человеку, и меня отблагодарили… Я копил на «волгу», а эта сраная инфляция все срубила под корень. Но мне повезло. Подвернулся человек, которому понадобилась помощь. Он мне… компенсировал.

— Интересно, доктор, — сказал Сашка вполне доброжелательно. Он незаметно для Эрлиха сменил тон, перестал называть его гнусом. — А за что такие подарки?

— Ну… так вышло, — неохотно сказал Эрлих.

— Нет, доктор, это не разговор. Ты же видишь — я с тобой по-человечески. Можно сказать, хочу тебе помочь…

— Помочь? — ухватился нейрохирург за соломинку.

— Конечно. У нас, сам понимаешь, работа специфическая… бывает, что требуется медицинская помощь. Неформальная, так сказать. Неафишируемая. Найдем общий язык — можно будет забыть про этот «мерс», пораскинуть мозгами, поискать вариант компромисса.

Эрлих вскинулся:

— Я — всегда. Я же заведующий отделением и с огромным удовольствием… Вас, простите, как величать?

— Паша, — ответил Зверев. — А что ты можешь, доктор?

— Многое… Могу, например, диагноз нужный устроить.

— А что это значит? — спросил Зверев без всякого интереса.

— Ну вот, например… ну, с той же «волгой». Одному человеку понадобилось создать ситуацию с травмой, которой на самом-то деле не было.

— Не понял, — сказал Зверев. — На хрен это нужно?

— Э, — ответил Эрлих, — не скажите, Паша… разные ситуации в жизни бывают. Кому-то алиби нужно создать. Кому-то по психиатрии закосить…

— Ты же не психиатр, доктор.

— Верно. Но я могу человеку документы оформить, что у него сто сотрясений мозга было. И даже имитировать трепанацию. Черепа… Для психиатра это о многом говорит.

— Так, так, — сказал Сашка. — Это может быть полезно. Расскажите поподробней, доктор.

— Да все очень просто. Тут главное избежать участия лишних людей.

— То есть?

— Обычно больных с травмами головы привозят по «скорой». То есть в деле задействована масса народу: бригада «скорой», дежурный в приемном отделении и так далее… А если мы с вами имеем предварительную договоренность, то вы сами привезете случайно якобы подобранного на улице человека с разбитой головой. Окровавленные тряпки и прочая атрибутика… А я якобы случайно окажусь в приемном отделении и с ходу сам заберу больного под себя. Понятно?

— Понятно, — мрачно произнес Зверев.

Теперь ему действительно все стало понятно. В кармане крутился диктофон, фиксировал откровения нейрохирурга… Он еще что-то говорил, но Зверев не слушал. Все стало на свои места. И пронзило болью, оглушило. Голос Эрлиха доносился издалека, бубнил, бубнил. Сашке хотелось заткнуть его ударом кулака.

Он взял себя в руки.

— Стоп! — сказал он. — Стоп, доктор… я понял. Все понял. Скажи-ка мне, доктор, осечки не будет?

— Ну что вы! Схема отработана.

— Отработана, — механически повторил Сашка. — А на ком отработана?

— Это не важно, Павел…

— Я сам буду решать, что важно, а что нет. Понял? Кому и когда ты помогал имитировать травму головы?

Впервые за все время «беседы» Михаил Давыдович заподозрил, что происходит что-то «не то». Он с удивлением посмотрел на Зверева и спросил:

— Да зачем вам?

— Тихорецкой ставил диагноз? — мрачно произнес Зверев.

Эрлих вытаращил глаза:

— А откуда вы…

— Ну, быстро! Тихорецкой?

— Я не понимаю.

— Слушай ты, урод… Или ты сейчас быстро расскажешь правду и отделаешься стоимостью ремонта этого сраного «мерса», или тебя действительно оберут до нитки, а потом продадут в рабство.

— Я… расскажу. Но зачем?

— Тебя не колышет. Ну, давай по порядку. С именами, фамилиями, датами… Как на исповеди, доктор.

Эрлих потер лоб, посмотрел на Зверева затравленно. Хотел что-то спросить, но не спросил. Потом начал говорить:

— В самом конце октября… дату, конечно, не помню…