– Это неправильно по отношению к ребенку. Люди могут болтать сколько угодно, утверждая, что детям не важно, есть ли у них мать или отец. Но это важно. Иначе получается, что взрослые могут делать что им заблагорассудится. И вот еще один бедный малыш вынужден будет объяснять, почему его фамилия не соответствует фамилии матери. Ты начала эту битву, которую твой сын обязан будет продолжать всю жизнь. – Гарриет встряхнула головой, и копна ее волос упала на лицо. – Ты должна была подумать об этом. Должна была подумать, прежде чем все начинать!

– Гарриет…

– Я не хочу с тобой говорить. Мне все равно. Мне противно, что ты оказалась такой же, как все остальные взрослые, со всеми их секретами и ложью. Извини, мне надо помогать отцу.

– Да, конечно, – сказала Фрэнсис. Она оперлась рукой о массивный застекленный сервант из сосны. Внутри на полках были расставлены фарфоровые тарелки. – Надеюсь, что, когда родится твой двоюродный брат, ты не будешь переносить на него раздражение, накопленное против меня.

– Конечно нет, – с усмешкой произнесла Гарриет – За кого ты меня принимаешь?

Лиззи и Фрэнсис расположились на подстилке под огромным каштановым деревом в парне Ленгуорта. Невдалеке группа детей играла в крикет под руководством пожилого седого тренера. У него были неестественно длинные руки, почти как у обезьяны. Сэм и Дэйви с завистью наблюдали за тренировкой, стесняясь показать, как им хотелось бы присоединиться к игре. Сэм обожал крикет, как и все другие игры. Дэйви уже сейчас старался приучить себя не бояться мяча.

Лиззи лежала на животе, выщипывая травинки по периметру подстилки. Фрэнсис сидела рядом, вытянув ноги и оперевшись на отставленные назад руки. Она рассказала Лиззи о разговоре с Гарриет. Лиззи успокаивала ее, говоря, что теперь подростки все такие.

– Но в том, что она говорила, есть смысл.

– Может быть. В словах каждого из нас есть смысл. В том-то и проблема. Мы все хотим, чтобы нас услышали.

Фрэнсис посмотрела на сестру, глубоко вдохнула воздух и сказала:

– Вот и мама хочет быть услышанной.

Она ждала, что Лиззи повернется к ней, но та продолжала сплетать в косичку три толстые травинки. Наконец она спросила:

– Ты имеешь в виду это ее желание уехать в Бат?

– Ты уже знаешь?

– Мама тан упорно намекала на это, что я не могла не понять. Я думаю, нам следует остановить ее, но если честно, то сама я сейчас не в состоянии заниматься этим. Конечно, они наши родители, но это их жизнь, их брак, если только это можно назвать браком.

– Думаю, они считают это браном. Как бы то ни было, во всем виновата я.

– Почему?

– Отец говорит, что с моей беременностью этот нарыв в их отношениях прорвался. Теперь они так сильно ругаются, что мать не может больше оставаться с ним в одном доме.

– Ты не виновата, – безразличным голосом проговорила Лиззи.

– Почему ты так считаешь?

– Ну, может, часть твоей вины здесь и есть, но главное – это Луис.

– Луис?

– Отношения с ним сильно изменили тебя. Он отобрал тебя у нас. А теперь вот он бросает тебя.

Фрэнсис почти яростно вскрикнула:

– Если ты еще раз позволишь себе сказать что-либо, что хоть отдаленно…

– Извини, – опомнилась Лиззи. – Я не хотела, не хотела…

– Мне казалось, что мы уже покончили с этими дурацкими разговорами.

– Да, да, конечно. Извини меня, извини.

– Лиззи…

– Послушай, – перебила ее Лиззи. Ее голова была низко склонена над руками, продолжавшими лихорадочно теребить травинки. Она заговорила быстро и сбивчиво. – Послушай, мне многое нужно тебе сказать. Не знаю, смогу ли по порядку. Начну с Дженни, ладно? Бедная Дженни. Я застала Роба целующим ее, вернее, поцеловавшим. Он сказал, что сделал это из чувства благодарности к ней за то, что она такая нормальная, тогда как я такая взвинченная. Не знаю, поверила я этому или нет. Во всяком случае, решила поверить. Я пошла поговорить с Дженни, но, похоже, она вообразила, что у них с Робом роман. Я нашла ее в отчаянии, и мне стало понятно, что ее отчаяние порождено тем, что она действительно считала Роба очень привлекательным и не могла отделить то, что произошло, от того, что в ее фантазиях могло произойти. Она сама уволилась из „Галереи", что, вероятно, было наихудшим из возможных решений для всех, включая и ее саму. Но мне не удалось переубедить ее. И потом ты. Эта ужасная ситуация, в которой ты оказалась. Ты – моя сестра, и я постараюсь помочь тебе всем, чем смогу. Но я не могу притворяться, будто считаю, что ты все делала правильно. Наоборот, я считаю, что с самого начала, с той самой поездки в Испанию, все это было ужасно… – Ее голос дрогнул, и вдруг, без всякого перехода, она оглянулась на Фрэнсис и спросила: – Фрэнсис, что же мне делать?

Та наклонилась и обняла сестру.

– Разумеется, никто не может чувствовать себя спокойно, когда со мной приключилось такое.

Лиззи обхватила ее руки.

– С тобой все будет в порядке?

– Не знаю. Откуда мне знать?

– А Луис? Он добр к тебе?

– Да, очень.

– Может… Может, когда родится ребенок, он передумает?

– Не знаю, – повторила Фрэнсис. – В этой ситуации ничего нельзя знать наперед.

Лиззи немного отстранилась и взглянула на сестру.

– Ты боишься?

– Да.

– Боишься за ребенка, за свою работу, за то, что из всего этого выйдет?

– Конечно, но не только за это.

– За что же тогда?

Фрэнсис села на корточки, продолжая держать Лиззи за одну руку.

– Это какой-то внутренний страх. Это инстинктивный страх одиночества, который живет в нас с детства. Это страх потерять доступ к каким-то своим внутренним уголкам, которые мне открыл кто-то другой…

– Луис?

– Да.

– Что за внутренние уголки?

– Я не могу сказать тебе, это слишком личное. Я просто чувствую, что эта утрата будет для меня очень тяжелой.