— Нехорошо подсматривать, Александр Борисович, — говорит Марианна, глядя на него в упор через плечо Бруно.

— Александр Борисович!

Между пробуждением и той секундой, когда Турецкий окончательно осознал, что не спит, в его сознании пронесся целый вихрь мыслей. «Меня разбудили, просто кто-то меня позвал, какая-то женщина, вот мне и приснилось в оправдание этих слов, что со мной говорит Марианна Штих. А кто меня позвал?» Подскочил на ноги и открыл глаза он одновременно и чуть не рухнул обратно в постель, потому что сон продолжался. Точнее, сон стал явью, а это было еще страшней. В комнатке дома Васильевны перед ним, облитая кровавым потусторонним светом, а может, и просто кровью, стояла Марианна Штих, женщина с портрета. Живая… Нет, мертвая. Она не могла быть живой. Могила заметно изменила черты лица, но не убила полностью ее красоту.

Что происходит? Турецкий был не из тех, кто способен заподозрить себя в галлюцинациях. Пока сумасшествие «важняка» Сашки Турецкого не доказали медики, он верит в то, что видит собственными глазами, и не сомневается: то, что он видит собственными глазами, происходит на самом деле. И тут же разум вернул все на законные места. В комнате Васильевны, после порции светиковских таблеток, которые он выпил по настоянию Славы, Турецкий задремал, а проснулся на закате. И это багровое закатное солнце освещает женщину, очень похожую на Марианну Штих. Только и всего.

— Александр Борисович, — настойчиво обращалась к нему копия Марианны по-русски, безо всякого акцента, — мне передавали, что вы разыскиваете художника Бруно Шермана…

— А… да, здравствуйте. Присаживайтесь, вот стул.

Проклятущие таблетищи! Цур им и пек, как выражаются здесь на Украине. Одна надежда, что женщина не заметила, как у Александра Борисовича от испуга руки дрожат. Она действительно была очень похожа на женщину с портрета, но казалась старше Марианны. Резкие складки возле углов губ, волосы не белокурые, а седые. Марианна стала бы такой, если бы пережила возраст расцвета своей красоты. Если бы… А может, и пережила? Им ведь ничего не известно о том, что случилось с женой коменданта Вальтера Штиха.

Изящно примостившись на стуле, Марианна-вторая обвела взглядом стены, окна, потолок.

— Надо же, ничто не изменилось. Только теперь все такое маленькое, тесное. А тогда казалось огромным… Ой, я забыла представиться. Меня зовут Ганна Прокопьевна Шерстобит.

— Ганна Прокопьевна, — повторил Турецкий. После того как гостья узнала комнату, которую видела в детстве, ему не требовались пространные объяснения. — А почему не Лилия Вальтеровна?

Губы гостьи дрогнули, но она быстро овладела собой.

— Наверное, вы сыщик?

— Вроде того.

— Сыщики проницательны. Профессия обязывает. Значит, вы сами все знаете и мне не придется рассказывать долго.

— Нет, пожалуйста, расскажите со всеми подробностями. Какой поступок совершил Вальтер Штих? Куда пропали ваша мать и Бруно Шерман? Как получилось, что вы оказались во Львове?

…Эта комната казалась необъятной, строгой и очень светлой. Сюда она приходила, держась за ручку мамы, в то сказочное время, когда все еще были счастливы. И мама, и папа, и старший брат Гельмут. И дядя Бруно. Когда они в первый раз вошли в этот дом, дядя Бруно показался огромным, как медведь, и Лили спряталась за материнскую юбку. Но Бруно расшевелил ее. Он показал, насколько он добр и забавен, сколько знает уморительных стихов и веселых фокусов. И позировать оказалось совсем не трудно, легче, чем она ожидала. Когда дети уставали, ее с Гельмутом посылали поиграть во дворе. Двор был скучный, Фимины дети не говорили по-немецки и смеялись, издали показывая пальцами на Гельмута и Лили. Они скоро убегали обратно к маме, но дверь в комнату Бруно почему-то всегда оказывалась заперта. Почему они запирали дверь?

Папа никогда не играл с Лили, потому что ему было некогда: он всегда был занят на службе, ведь он был военный. Но папа гладил ее по голове, и сцеловывал слезы с ее щек, когда она плакала из-за ссоры с братом, сломанной куклы или разбитой коленки, и приговаривал, что она его душка, его беленький цветочек лилии и что папа будет всегда ее крепко любить. И Лили верила, что так и будет.

Маме она не верила. Точнее, постепенно перестала верить. Она частенько наблюдала, как мама ссорится с папой, и всегда была на стороне отца, хотя ее, малютку, никто не спрашивал. Мама, несмотря на то что проводила время в повседневных заботах о них, детях, всегда казалась Лили далекой и красивой, как артистка на афише кино, как голубая звезда на ночном небе. А после встречи с Бруно она стала отдаляться все сильней и сильней. Она часто уходила из дому среди дня, когда папа был на службе, а приходила раскрасневшаяся и какая-то иная. В чем иная, девочка не могла бы сказать, но не исключено, от нее по-другому пахло. Дети, как животные, улавливают мелочи, которые не в состоянии объяснить.

— Мама, — допытывалась Лили, — ты снова идешь гулять? Возьми меня с собой!

— Прекрати ныть! Я иду позировать дяде Бруно.

— А почему мне туда нельзя?

— Потому что тебя он уже написал. А сейчас пишет мой новый портрет.

Лили не понимала: зачем нужно столько портретов? И если мама будет позировать, почему Лили не может тихонько постоять рядом и посмотреть, как рисует дядя Бруно? Раньше он это позволял. Так надоело все время сидеть дома!

— Мама! Не оставляй меня!

Но она оставляла. Она уходила к этому, к Бруно. Девочка не понимала природы своего чувства, а на самом деле начинала ревновать.

А потом случилось то, что случилось. Гибель. Это связано с концом войны, но произошло раньше, чем кончилась война. В одно прекрасное солнечное утро папа достал Лили из кроватки, долго целовал и гладил ее длинные светлые волосы. Гельмуту пожал руку и потрепал по щеке. А потом ушел навсегда.

Ее и Гельмута увели из дома и, как она запомнила, держали в каком-то длинном полутемном коридоре, куда свет проникал через единственное окно под потолком. Им не давали есть. А у Лили от голода подводило живот, так хотелось молока и теплой булочки! Но на это они теперь не имели права как дети предателя. Гельмут сказал, что папа предал арийский народ и теперь его повесят. Он помогал скрываться еврею. Его заместитель, майор Отто Дайслер, узнал об этом и хотел разоблачить коменданта-предателя, но папа выстрелил из пистолета и убил Дайслера.