«Стоп, — перехватил свои мысли Слава. — Они от тебя только этого и ждут. Прекращай думать об Альнисе и Шермане. Думай о чем-нибудь постороннем».

Неожиданно он вспомнил анекдот в тему. Поймали враги русского разведчика и допрашивают: «Шифры? Явки? Планы командования?» Он ни на один вопрос не отвечает. Стали его пытать. Он все равно не раскалывается. Уж какие только страшные пытки к нему ни применяли, ничего не выдал. «Ну и стойкий же человек этот русский! — удивляются враги. — В чем секрет его стойкости?» Наладили секретное наблюдение за камерой, где его содержали. И видят на экране, что русский разведчик головой о стену бьется и твердит: «Говорили же тебе, дубина: учи шифры, учи явки…»

— Ишь ты, — полуиспуганно-полувосторженно прокомментировал качок, — он еще и смеется! Чего ты, придурок, смешного тут нашел?

— Этот смех, уважаемый Вячеслав Иванович, — прошелестел сзади голос того, кто не позволял себя увидеть, — признак того, что вы не до конца понимаете ситуацию. Вы ее поймете, когда у вас начнут выскакивать кости из суставов.

— Вы за это ответите, — пообещал Слава, понимая, как неубедительно звучат его слова.

— Ну уж нет. В этой старой крепости достаточно склепов, колодцев и прочих завлекательных местечек, где ваш труп сможет спокойно сгнить, не привлекая внимания каменец-подольской полиции. В лучшем случае старушка экскурсоводша пожалуется директору музея, что поблизости смердит какая-то издохшая падаль, может быть, кошка или собака. И ваше тело найдут. Но опознать вас, миленький, будет очень и очень трудно.

— Меня будут искать, — пригрозил Слава. — Если вы столько обо мне знаете, то уж, наверное, вам известно, что я здесь не один.

— Турецкий не в счет. Он у нас…

Что «он у них», невидимый мерзавец не договорил. В железную дверь постучали, и очень громкий, очень официальный голос произнес:

— Видчините, будь ласка.

— Атас! — заорал качок. Видно, у него это входило в условный рефлекс. — Сматываемся!

Он резко отпустил колесо, которое само собой, вследствие того, что веревки были натянуты, несколько раз прокрутилось назад. Славе от этого легче не стало: если до этого веревки хоть как-то его держали, то теперь он впечатался в каменный пол уже пострадавшей головой. А злоумышленники выбирались наверх, но не через дверь, в которую стучали представители местного правосудия, а через полуподвальное окно, которое, должно быть, нарочно оставили приоткрытым. Грязнов жалел, что, несмотря на все усилия повернуться, так и не разглядел второго, главного преступника. Был ли это тот самый Николай Анисимович, который наведывался к Васильевне в хату, или кто-то другой? Может, их тут целая шайка орудует?

— Слава! — донеслось из-за двери. — Ты здесь? Ты жив?

— Жив, Саня! Скажи полиции, пусть догонят преступников! Они вылезли с другой стороны!

Послышался топот по каменной лестнице. Слава отметил, что побежал один Турецкий. Несколько минут спустя шаги протопали в обратном направлении:

— Упустил я их, Слава.

— Как упустил? А полиция?

— Нет никакой полиции. Я один.

— Это ты, что ли, сказал: «Видчините, будь ласка»?

— Ну я, — сердито сказал Турецкий. — Само как-то вырвалось. Если пробуду в здешних краях еще месяцок, начну думать по-украински. Слава, осмотрись: они нигде не оставили ключей?

— Оставили. В двери торчат.

— Тогда открой!

— Сейчас, Саня, погоди. Я привязан. Сейчас, сейчас, развяжусь. Я постараюсь, Сань. Только бы эта зараза на меня не рухнула…

— Какая зараза?

— Дыба!

Если бы по мотивам событий этой ночи создал картину художник, он мог назвать ее: «Жанровая сценка с дыбой». Если бы за дело взялся писатель, он наименовал бы главу в своей книге: «Ночь в камере пыток и прочие мелкие неприятности». Но, увы, деятели искусств под рукой у Турецкого и Грязнова отсутствовали, и леденящие душу подробности украсили страницы полицейского протокола.

И то не все подробности попали туда. Друзья решили, что полицию задействовать все-таки стоит. Полиция лихо взялась за дело. Среди ночи подняли с постели сначала вахтера, который сладко дрых, несмотря на ответственный пост, потом директора музея, потом экскурсовода, специализирующегося на камере пыток, который спросонья орал одно: ничего не знает, ключи у него не пропадали. Уходя, он повесил их на общий щиток, а ключ сдал на вахте. Может быть, злоумышленники вытащили у него из кармана ключи, пока он вел экскурсию, сняли копии в ближайшем «Металлоремонте», а потом подложили обратно? «Все может быть», — помрачнели полицейские. Когда экскурсоводу сказали о пытках, он буквально полез на стену.

— Це неможливо! Це ж декорации, воны ж не працюють!

— Ни хрена себе хрена, — скептически отозвался Грязнов, предъявляя ободранные запястья, — хорошенькое «не работают».

Экскурсовод стоял на своем: натереть запястья веревки могли, но вывихнуть руки и ноги из суставов, как на подлинной дыбе, — это уж нипочем. Если бы нагрузка превзошла определенный порог, вся конструкция развалилась бы.

По правде сказать, она и развалилась, когда Слава освобождался от пут. Так что в итоге, сделал неутешительные выводы полицейский, пострадавшим скорее всего признают… музей. А дело будет проходить как взлом с актом вандализма. Вы, конечно, справочку о повреждениях в травмпункте возьмите, только, позвольте указать, зря связываетесь. Вы ведь туристы? Так уедете из Каменец-Подольского и забудете про этих хулиганов-пыточников. Вам что, очень захотелось допросов и прочей следственной лабуды? А хулиганов этих мы, в связи с иском директора музея, все равно изловим. Никуда они от нас не денутся.

— Саша, — спросил Грязнов, когда они на рассвете медленно брели в гостиницу из местного травмпункта, — а как ты сразу догадался искать меня в камере пыток?

— Разве я сразу догадался? Я бросился тебя искать минут через сорок. Всех расспрашивал. Одна девушка заметила, как двое волокли своего товарища, наверное пьяного, в направлении старой крепости. В полуподвале горел свет. Ну и вот… Проще простого.

— Да, — сварливо отозвался Слава, — пытать человека проще простого. А еще гордимся своей современностью!