— Простите, я не хотел…

— Нет-нет, для меня это далекое прошлое. После развода я вернула девичью фамилию.

Пока длилось бесконечное перемещение по темным крашеным полам нукусского музея, сопровождаемое лекцией о русском авангарде, Саша не мог не поддаться обаянию глубокого Мариникиного голоса и накатывавшего от нее волнами запаха особых восточных мускусных духов. Или так пахло ее постоянно разгоряченное тело? Это роскошное женское тело было облачено в свободное полупрозрачное платье. Восточная красавица, доктор наук. Хотелось бы испробовать, каковы ее принципы в отношении свободного секса — азиатские или европейские?

Турецкий поймал себя на том, что вместе с освежением чувств, наступившим после депрессии, вернулись прежние мужские привычки, от которых, расставаясь с Ириной, он обещал себе избавиться. «Хватит, Саша! — прикрикнул он на себя. — Пора остепениться. Ты уже созерцал и ад, и ангелов, а все на старое тянет?» И, вопреки благонамеренным мыслям, едва удерживался, чтобы не погладить ладошкой эту плотную и гладкую, точно у породистой лошади, ягодицу, с просвечивающими сквозь ткань платья эфемерными трусиками. Тут и самый верный муж из кожи выскочит. Нельзя же так искушать человека!

Но ощущения ощущениями, а о деле следователь Турецкий не забывал. И его поразило, что при всем богатстве коллекции, хранимой даже в запасниках, в ней отсутствовали полотна Бруно Шермана. Нукус — город небольшой и, наверное, был еще меньше в те времена, когда Игорь Валерианович Славский составлял ядро своей коллекции. Он, разумеется, не мог пройти мимо картин гениального авангардиста, проживавшего здесь в ссылке, если они остались. Значит, Шерман в последние годы жизни ничего не писал? Или…

— Мариника, мне рассказывали, что ваш музей располагает обширным собранием полотен Бруно Шермана. Могу я их увидеть?

Дрогнули вишневые губы, в глазах промелькнуло сложное и настороженное выражение. Мариника, до сих пор такая радушная, радующаяся возможности показать заезжему гостю нукусское богатство, замкнулась.

— Картины Шермана на реставрации, — с непонятным ожесточением ответила она.

— А когда они вернутся с реставрации?

— Нескоро. Вы ведь приехали всего на неделю, не так ли?

— Так, и мне не хотелось бы задерживаться. Могу я увидеться с реставратором?

— Нет, не можете. Технология требует особого режима. Реставрируемой картине человек со стороны, со всеми своими микробами, так же опасен, как новорожденному ребенку.

— А я в марлевой маске… — Турецкий прикидывался дурачком.

— Нет-нет, я не могу вам позволить. С моей стороны это было бы должностным преступлением.

При словах «должностное преступление» в глазах Мариники снова промелькнула та же непонятная тень. Следователь по особо важным делам Турецкий привык подмечать подобные вещи. Но в то же время опыт подсказывал, что не нужно настаивать на своем, когда не имеешь достаточно доказательств, иначе человек уйдет в глухую несознанку, а ты останешься ни с чем.

Тем более Турецкий не хотел давить на Маринику. С очаровательными женщинами он привык действовать лаской. «В том заключается бесспорная истина, что каплей меда поймаешь больше мух, чем ведром желчи», — мысленно произнес он восточную, как ему думалось, мудрость и приготовился действовать в соответствии с этой полезной поговоркой.

— Мариника-апа, к нам пришло письмо из Швеции. Шведы спрашивают, когда они могут приехать на экскурсию. После обеда ответите, хоп?

Среда влияет! Интернациональный коллектив высококвалифицированных сотрудниц Мариники Бабановой — узбечка Саида, грузинка Кетеван и русская Наташа — одинаково пользуется хлопающим словечком «хоп» в значении «хорошо» и уважительно обращается к своей начальнице «апа»: как к старшей в роду, как к матери. Она и старалась быть для них матерью: заботливо опекала и служила примером для подражания. Не только безукоризненно грамотная и эрудированная, но, кроме того, всегда приветливая, вежливая, подтянутая, красиво одетая и причесанная — не директор музея, а воплощенная мечта художников, которые были бы рады отдать такой волшебнице на хранение свои гениальные полотна.

Как она их подвела! Если бы девочки узнали, что она натворила, — смогли бы доверять ей, как прежде?

— Мариника-апа!

У Наташеньки, кандидата наук, глаза были круглыми, все примечающими. Директор музея сидела, закрыв лицо ладонями, а на столе перед ней в вазе красовался букет, с фантазией составленный из разных цветов, стоящий в Нукусе, на который наступает пустыня, баснословную сумму.

— Да, Наташенька, — не оборачиваясь, ответила Мариника. — Положи письмо на стол, будь добра. У меня голова что-то разболелась.

Если Мариника, вопреки всем правилам, говорила даже не обернувшись — значит, действительно произошло что-то серьезное. Наташа на цыпочках подошла к столу и положила на него конверт со штемпелем международной авиапочты. Ей показалось, что из-под плотно прижатых к лицу ладоней Мариники капают слезы, и она на секунду замерла, чтобы проверить это впечатление, но, устыдясь своего любопытства, быстро покинула кабинет начальницы. Когда Наташа вышла, Мариника встала и заперла дверь на ключ. Она поступала так очень редко, но сейчас ей срочно требовалось собраться с мыслями. Смуглое, не увядшее с годами лицо Мариники было искажено страданием.