Дверь в комнату Костаниди в этот момент едва слышно скрипнула, но Александр Борисович сделал вид, что не услышал этого, хотя его молчаливая собеседница не удержалась и метнула в ту сторону испуганный и встревоженный взгляд.

— Представьте себе такую ситуацию: пару недель назад к нам — он, разумеется, не уточнил, к кому именно и куда, — обратилась женщина, некая Клименко Лидия Ильинична, утверждавшая, что ее отца убили…

Лена снова вздрогнула, но на Турецкого по-прежнему не смотрела.

— Соответствующие органы так не считали, поскольку гибель этого человека и выглядела, и проходила по всем документам и протоколам как несчастный случай: его сбила машина, водитель скрылся с места происшествия, номера иномарки никто не заметил и не запомнил.

Она все-таки подняла глаза и теперь смотрела на него с недоумением. Но никаких вопросов не задавала.

— Словом, никаких оснований для возбуждения уголовного дела по факту преднамеренного убийства не было. Тем не менее Лидия Ильинична настаивала, что ее отца убили именно преднамеренно, выманив в ее отсутствие из машины, на которой она везла его в небезызвестную вам клинику профессора Хабарова…

— Господи, помилуй… — пролепетала Елена и торопливо перекрестилась, а за спиной Александра Борисовича раздался кашель.

Обернувшись, он увидел стоявшего в проеме распахнутой двери очень худого седого мужчину в пижаме, прижимавшего правую руку к груди, левой он опирался о косяк. На узком, обтянутом желтоватой кожей лице жили, казалось, одни только глаза: большие, яркие и такие черные, что радужка сливалась со зрачком. Александр Борисович невольно отметил, что в этих глазах все еще горел какой-то молодой огонек, светились они легкой иронией и умом…

Турецкий поднялся с места и почтительно поклонился Димитриусу Костаниди.

— Боже, зачем ты встал, я же просила! — Лена вскочила и бросилась к брату.

— Погоди, сестренка, — он решительно, с неожиданной для него силой отстранил ее и шагнул к Александру Борисовичу. — Здравствуйте… Вы ничего не будете иметь против, если я тоже послушаю вашу историю?

Женщина помогла ему дойти до столика и, заботливо усадив на стул, укутала плечи брата неведомо откуда взявшимся в ее руках пледом.

Турецкий, внимательно наблюдавший за ним все время, пока сестра хлопотала вокруг больного, кивнул:

— Я не только ничего не имею против, но буду рад. Он помолчал и добавил:

— Тем более что моя история касается вас напрямую.

Елена, устроив Димитриуса поудобнее, молча отошла в сторону и застыла на месте. Больше Турецкого никто не перебивал.

После того как он умолк, в холле на некоторое время установилось молчание, паузу нарушил Костаниди.

— Говорите, после курса люди эти… чувствовали себя… практически здоровыми?

— Да, — честно сказал Александр Борисович.

— И сколько времени это длилось? — Он снова закашлялся, а Елена поспешно бросилась в его комнату, почти сразу появившись оттуда с баллончиком какой-то аэрозоли.

— Димитриус…

— Извините… сейчас… — кивнул он Турецкому и покорно приоткрыл рот, для того чтобы сестра впрыснула ему лекарство. — Ну вот, — произнес Костаниди спустя несколько секунд. — Теперь можно и поговорить… Так сколько времени длилось это… здоровье?

— Не знаю, но думаю, не больше четырех-пяти недель. Все трое погибли как раз в таких временных пределах после завершения курса.

Он покосился на вновь замершую в стороне Елену и обнаружил, что по лицу женщины текут слезы. Брат тоже это увидел и нахмурился:

— Прекрати, Лена… — Костаниди перевел взгляд на Турецкого и неожиданно усмехнулся: — Конечно, если вы… как это у вас называется, возьмете медсестру с поличным, воспользоваться лекарством уже будет нельзя? Вы ведь поэтому к нам пришли?

— Поэтому, — Турецкий посмотрел Димитриусу прямо в глаза. — Я знал, что вы — люди верующие, надеялся, что не станете брать на душу грех, покрывать убийц… Поэтому и говорю с вами откровенно.

Елена плакала, уже не скрываясь, но никаких замечаний брат ей больше делать не стал.

— Да, мы верующие. А вы?

— Не знаю, — Александр Борисович решил быть искренним до конца. — Но в любом случае не настолько, чтобы… Чтобы считаться религиозным человеком.

Следующая пауза затянулась, и это были самые трудные для Турецкого минуты и без того нелегкого разговора. В маленьком холле раздавались только всхлипывания сестры. Наконец ее брат оперся руками о столик, возле которого сидел, глядя уже не на Александра Борисовича, а просто в пространство, и с трудом поднялся на ноги. Плед соскользнул с его плеч и упал на пол.