Шрифт:
Остался мужик один.
Лежит на земле, на шинелке, и ни вставать ему, ни счастья искать, ни жить неохота. Устал мужик. Лежит и ждет, когда смертушка подойдет и глаза от солнышка заслонит.
А только не идет смерть — ни к чему ей мужик-беспортошник. Мороки с ним много, а навару никакого.
Полежал мужик, озяб да и пошел домой.
Только нету у него дома — один забор торчит, кусок ворот да сарайка. Разор. И деревни нету — лишь трубы печные остались.
— Ну, что, сыскал счастье? — спрашивают соседи и с надеждой на мужика смотрят.
— Всю землю исходил — нету счастья, — отвечает мужик. — Нигде нету!
Сел и руки опустил.
Постояли соседи, повздыхали и каждый к своей печке отошел.
Сидит мужик, голову руками обхватил, горюет.
— Шестьдесят годов прожил! Дом не уберег, сынов потерял! Счастья в глаза не видел…
Долго сидел.
Но только подходит к нему жена, сама худущая, как щепка, руки что былинки. Еле-еле топор по земле волочит.
— Вот, — говорит, — топор. Я его в огороде откопала.
— На что мне топор? — удивляется мужик.
— Так лестницу мастерить, — отвечает жена и глаза отводит. — Вдруг не врал поп. Вдруг на небе счастье сыщется. Хоть самый махонький кусочек. Хоть вот такусенький!
— И то верно. Чего без толку сидеть? — говорит мужик.
Голову запрокинул, глаза прищурил и долго сквозь ресницы на небо смотрел. А потом взял топор и вбил две жердины в землю…
Тюк-тюк — стучит топор. Стружка кучерявится. Сосной пахнет. Холодно наверху, ветер свистит, лестницу шатает, и звезды в черноте совсем рядышком, словно дырки от пальцев.
И кажется, что совсем скоро, что вот-вот счастье будет. Через две жердиночки.
Хорошо-о…
— А может, и не в самом счастье — счастье-то, — думает мужик. — Может, оно в этих двух последних жердиночках, что до него остались? А?
И тюк-тюк топором, тюк-тюк. Колотит лестницу.
А лестница-то в небо ведет…
Балалайка
Женился мужик. Худо-бедно прожил с женой двадцать лет. И за эти двадцать лет народилось у него двадцать сыновей, и все, как один, в сентябре. Младший еще титьку сосал, а старший уже вовсю с девками женихался. А когда младший по девкам бегать начал, у старшего уже борода до пояса выросла и своих десять сынов ложками по столу стучали.
Тут батька их помер. Утром заболел, заохал, а к вечеру и помер. Сыны тятьку на двор вытащили и стали наследство делить. По столу кулачищами стучат, усами шевелят, ругаются. А тятька тихонько на дворе в деревянном гробу лежит, ручки на груди сложил, в кулачках свечку держит.
Старший сын говорит:
— Я самый старший, поэтому мне земли самый большой кусок положен!
— А вот врешь, — говорит седьмой сын, — меня тятька больше всех любил, на коленях качал и свистульку вырезал. Моя земля!
— Это как же так? — удивляется третий сын, — у меня детей всех вас больше. Что им, с голоду попухнуть? Отрезайте мне клин на косогоре! А то я хату подожгу!
— За что тебе клин?! Ты три года ногами маялся, на печке вылеживался, а мы в поле хребтину ломали! — отвечают братья. — А если ты хату подпалишь, мы всех твоих детей как котят перетопим! Так и знай.
Шумят братья, глазами сверкают, зубами скрежещут. А мать сидит тихонько в уголке, плачет по умершему. Но плачет молча, в ладошку, чтобы сынам не помешать.
А сыны-то уже не кричат — кулаками дерутся, из голов волосья пучками рвут, валят друг дружку на пол и ногами топчут. И ни один другому своего куска наследства уступать не хочет.
Только младшой возле матери сидит, в разговор старших не встревает, по батьке горюет.
Били-били друг дружку братья — устали. Сели на лавку передохнуть. Кровь да сопли, по лицу размазанные, рукавами да подолами изорванных рубах вытирают, друг на дружку глазами зыркают.
— Ну, тогда так, — говорит старший брат, — тогда по справедливости делить станем.
— Станем, — соглашаются братья.
— Мне поле за оврагом и индюков.
— Мне сарайку i огород.
— А мне соху, бычка и телегу. Дошла очередь до младшего брата.
— Чего ты хочешь, Ванька? — спрашивают его.
— А ничего мне не надо, — отвечает младший брат, — только разве балалайку отцову отдайте.
— Ладно, забирай балалайку, — соглашаются братья, — все одно от нее проку в хозяйстве никакого нет.
Взял младший брат балалайку, у окошка сел, ногу на ногу закинул, голову склонил и стал пальцем по струнам тренькать.