– Нет, я хотел узнать о его смерти у тебя.

– Да знаешь ли ты, варвар, чьи презренные останки лежат у моих ног, оставленные на растерзание шакалам?

– Ну? – насторожился Конан, чувствуя, что узнает сейчас о Дагарнусе что-нибудь новенькое, еще больше запутающее историю с сокровищем джавидов. Так оно и случилось.

Выдержав торжественную паузу, старый Ниорг значительно потряс в воздухе кулачками и выговорил:

– Отца сего негодяя звали Дуалкамом, а сам этот человек навлек на мой род, род Нирафа, проклятие Нейглама!

– О, боги!.. Опять! – простонал киммериец.

– Да-да! – не обратив внимания на горестное восклицание киммерийца, продолжил Ниорг. – Это человек, по вине которого один из самых знатных родов гномьего племени вынужден прозябать в омерзительном образе джавидов!

Мораддин подошел к Конану и положил ему руку на плечо.

– Видишь, как все просто!

– Я сам! – вскрикнул киммериец и провел обеими ладонями по лицу. – Никакого Страбонуса со своим магом тут и близко не было, Дагарнус все выдумал, задурил мне голову своими деньгами, и если бы не Ниорг со своей слюнявой сказкой про бедных маленьких гномиков… Не-ет, так меня еще никто не дурил! Жаль, что не я прибил это отродье Сета!

Конан с силой пнул труп Дагарнуса. Ниорг, вздрогнув, как ошпаренный, когда киммериец столь неучтиво отозвался о трагедии его рода, медленно повернулся к нему и, задрав подбородок, произнес:

– Быть может, презренный сын Дуалкама, нарекший себя Дагарнусом, и сделал тебе, варвар, много зла, но это не повод, чтобы оскорблять достоинство гномьего народа! А за это мы караем жестоко, очень жестоко!

– А пошел ты знаешь куда со своими карами?! – грубо отмахнулся от него Конан, в то время, как Мораддин что-то быстро говорил джавиду в волосатое ухо. – У меня и так уже голова кругом идет от вранья вокруг вашего гномского горшка! Короче, все, что было раньше – не имеет значения. Кувшин у Джафира, значит, сейчас наша цель – вонючий зуагир, и точка! Мое дело – сдержать слово. Этим я и займусь.

– Ну, и что ты собираешься предпринять? – поинтересовался Мораддин.

– Я поеду в его занюханый оазис, намотаю Джафиру кишки на уши и вернусь сюда с Нейгламом!

– Сильно сказано, – вздохнул Мораддин. – А как ты собираешься это делать? Один? Ты же не знаешь, зачем ему нужен был Нейглам? Я, пожалуй, съезжу с тобой, – задумчиво добавил он, словно, речь шла не об опаснейшем деле, а о утренней прогулке в саду Баргэми. На этот раз Конан промолчал, не возражая, потому что представлял, на что способен Мораддин и насколько его присутствие упростит задачу.

– Ну, поехали, – быстро сказал Конан. – А ты будешь ждать здесь!

Последняя фраза относилась к Ниоргу, который, поддавшись увещеваниям Мораддина не стал подвергать киммерийца жестоким карам и натравливать на него своих домашних зверюшек. Но возразить он не преминул:

– Как это – ждать здесь? Неужели ты, варвар, думаешь, что я буду сидеть, сложа руки, когда решается судьба моего рода? Я приведу всех своих соплеменников в подземелья под оазисом и никто не сможет ускользнуть из крепости.

Конан, с трудом сдержав ярость, громко сказал Мораддину:

– Слушай, скажи ты этому недомерку, чтобы дал нам еды и питья! А то я снова скажу что-нибудь непочтительное…

Решив, что последнее слово осталось за ним, киммериец развернулся на каблуках и вышел наружу, к лошадям, оставив старого джавида наедине с Мораддином. Некоторое время спустя последний подошел к Конану, подтягивающему подпругу, и, подтолкнув его кулаком в бок, протянул тряпичный сверток и флягу.

– Возьми. Ниорг очень недоволен тобой и терпит твое хамство лишь потому, что надеется получить Нейглам.

– Обидчивый какой… – буркнул киммериец, забираясь в седло. – И как только твоя матушка терпела папашу?

Мораддин покраснел от злости, задержав дыхание, но не стал отвечать, зная, что варвара не исправишь, а пытаться пристыдить его словами – дело безнадежное. Ну что с дикаря возьмешь!

После полудня усилился ветер, подняв в горячий воздух взвесь мельчайших песчинок, забивавшихся в рот, глаза, оседавших на одежде… Лошади шли с трудом, медленно переставляя ноги и низко наклонив головы. Конан надеялся, что сильной песчаной бури не случится – тогда добраться до крепости Баргэми будет невозможно. Каждый сильный порыв ветра заставлял его стискивать зубы от жгучей боли – песок царапал обожженные руки точно мелкими коготками. Ну, почему он не догадался подобрать какой-нибудь плащ или кафтан…

Солнце начало клониться к закату, когда ветер стал ослабевать, песчаный дождь понемногу прекратился, а цепь Кезанкийских гор ощутимо приблизилась. Всю дорогу от старой башни Конан и Мораддин ехали молча, не разжимая губ, прежде всего от того, что не хотелось перемалывать на зубах противно хрустящие песчинки. А кроме того, полугном все еще дулся на киммерийца за его неучтивость с Ниоргом и им самим. А сам Конан молча терпел боль, и у него не было никакого желания заводить беседу.

«Чем дальше, тем хуже… – угрюмо думал киммериец. – Смерти одна за другой… Удивляюсь, как я сам жив остался, ведь Джафир уничтожал каждого, хоть немного знающего о Нейгламе. Что ни говори, а Мораддину следует сказать спасибо за то, что оказался рядом вовремя. Не думаю, что я один устоял бы против нанятых Джафиром кхитайцев. Или не Джафиром? Вдруг случиться так, что вовсе не зуагирский шейх виновник всех недавних безобразий в Султанапуре, а есть еще некто третий, пятый, десятый… Весь мир сошел с ума!»