Выйдя из маленькой местной столицы, побрел вверх, через холмы и красный бор. И зачем мне грузовик, если много катится в нужную мне сторону по асфальтовому шоссе легковых машин. Новые времена! Тут и

"Жигули", и "хонды". Поднимаю руку, да только ни одна не останавливается. Наверное, боятся – что за странный человек маячит на обочине дороги, в лесу, не с ножом ли, не с пистолетом ли? Хоть и седой, да одет весьма небрежно, как бы для рыбалки, но без удилища…

Наконец одна желтая "четверка" затормозила. Смуглый парень, загорел за лето, как индус, а может быть, и в самом деле индус или перс…

Нет, татарин.

– Куда тебе, дед?

– Да до Старой Михайловки.

– Поехали! Я как раз через нее.

– А что, разве мост уже построили? – выказал я некое знание местных проблем.

– Да нет, берегом проскочу до Александровки, а там перееду.

– Вы же крюк делаете?

– Но тебе же надо в Михайловку? – А сам всматривается в лицо, смеется.

Интересный человек. Может, знает меня? Да нет, он моложе лет на двадцать. Просто добрый паренек. А обращается на "ты" не из хамства

– я для него уже нечто вроде лугов или солнца, представитель вечности.

И вот я в нашем селе. Асфальт оборвался за три километра, хорошая дорога увильнула в строну. Я прошел по засохшим глиняным горбам бывшей улицы Ворошилова до бывшей почты (здесь теперь яма, из которой прет к синему небу бархатная богатая крапива), но той деревянной скамейки, на которой мы сидели когда-то с отцом, уже нет.

Зато много вокруг свежеструганых сосновых бревен, на одно из которых я бросил газету и сел. Несет бензином от работающей бензопилы, а когда синий дым уползает в сторону, сладко пахнет расплавившейся на солнце смолой. Во дворе рабочие кладут дом.

– Бог в помощь! – крикнул я.

– Спасибо, – ответил один из плотников в тельняшке и джинсах.
–

Сиди. Здесь сидеть лучше, чем в зоне.

Вокруг сверкала щепа, вились осы, день был жарким, хотя уже вторая половина августа. Березы еще удерживали свою зелень, но перед моими-то глазами по небу неслись мрачные многослойные тучи, тальник возле речки клонился, словно камыш, а рядом со мной на изрезанной мальчишками скамейке сидел, сутулился лицом к земле угрюмый и упрямый старик.

Плотники продолжали между делом перебрасываться шуточками, а я вдруг со жгучим стыдом вспомнил, как ненавидел в детстве, да и в ранней юности глупые, как мне тогда казалось, прибаутки отца, которыми он сыпал по поводу и без повода. Выпьет рюмку и хмыкнет:

– Крепка советская власть! Придется мне в колхоз вступать.

Еще больше раздражали меня его бессмысленные, ни к селу ни к городу,

"таки":

– "Так", – сказал бедняк и горько заплакал.

– Так-так-так, говорит пулеметчик.

– "Так, два рубля не трёшка", – сказал бедняк…

Какая чушь! Какой бедняк?! Ты – председатель колхоза, коммунист!

– Закурить найдется? – спросил у меня плотник в майке.

– Я бросил.

– Тоже хорошо, – был ответ. – Меня вот жена бросила. Сразу стало легко.

Парни возводили каркас крыши, ходили в небесах надо мной, веселые и сильные. Напрасно говорят, что в деревнях все спились, – для кого-то же строят эти дома? Вон их сколько выскочило вокруг, новеньких, разноцветных, из красного и белого кирпича, а если из дерева, то под лаком, с башенками, с резными наличниками, с воротами, на которых изображены петухи, волки и диковинные растения…

И ни одного знакомого лица. Прошли, громко тараторя, женщины, уже вовсе не в платках, как ходили наши мамы и бабушки. Старик с длинной двойной бородой, похожий на Льва Толстого, проскрипел на велосипеде, важно откинув назад голову, глянул на меня и отвернулся – не признал, а может быть, он не из этих мест, приезжий.

Правда, ближе к оврагу сидят на новой белой скамейке двое очень дряхлых старичков, один – усатый, как Чапаев, с палкой, другой – бритый, в шляпе. Не учителя ли наши? Всматриваюсь – не могу представить, какими они были три десятилетия назад.

Подойти бы поближе, поздороваться, но почему-то стыдно, совестно.

Начнутся вечные вопросы: кто ты, парень, где был? Почему не приезжал? Если, конечно, они помнят меня.

Но как же им не помнить?! Отца-то моего они вон как помнят! Вряд ли это приезжие деды. В дремучей старости не переезжают. До сих пор в ушах крики и ухмылки: "Где твое обещанное море? Говорил, речка поднимется и к нам белый пароход придет из Казани!"

Я встал с бревна и, мотнув головой, побрел прочь. Усиленно морщился, как если бы не хотел, чтобы меня признали.