–  Вопрос не ко мне.

–  Ха! Ну и троица же мы - все равны, как на подбор!

–  Не троица, а пара - только ты да я. Теперь. А поэтому будь ко мне снисходителен.

–  Нет, все-таки троица! Лишь нечто большее, чем смерть, может избавить от воспоминаний.

–  Они - все, что у меня теперь осталось, сынок, - я не могу, как ты, возвращаться в прошлое, когда захочу… У меня тут наверху еще кое-что припрятано.
– Джеймс Буш встал и зашаркал вверх по темной лестнице. Буш поплелся за ним следом. Они оказались в маленькой гостиной, где изрядно попахивало сыростью.

Отец с трудом нащупал вилку и розетку электрокамина.

–  У нас тут дыра в крыше. Заделали все на живую нитку - латка чуть ли не на пластыре держится. Так что поосторожней размахивай руками.

Он извлек из комода непочатую бутыль. Отец и сын уселись друг напротив друга на отсыревшие стулья - и горько улыбнулись.

–  Как бы то ни было - за наше дряхлое человечество, - поднял стакан отец. И продолжил, уже глотнув и поморщившись: - Теперь вся страна - под кованым башмаком генерала Перегрина Болта. Так, диктатор средней руки, но пользуется доверием у населения. В конце концов, при нем на улицах стало спокойнее.

–  Он в ладах с Институтом?

–  О, Институт процветает - так говорят. Я, опять же, в эти дела не влезаю; но, кажется, его перестраивают на казарменный манер…

–  Мне нужно отчитаться. Завтра и пойду.

–  А ты не улепетнешь опять в прошлое? Теперь столько народу туда мотается, что дошло уже до преступлений, - это в доисторические-то времена! Двоих подстрелили на прошлой неделе в меловом - так мне сказал бакалейщик. Генерал Болт организует Полицию Прошлого, чтобы поддерживать там порядок.

–  Странно, мне не приходилось видеть там преступлений. Несколько человек, разбросанных по миллионам лет, - какой вред от этого?

–  Ну, ведь люди не так уж и разбросаны… Что ж, если ты не можешь не вернуться туда, мне тебя не удержать. Почему бы тебе не осесть здесь, делать свои группажи или что там еще - зарабатывать, наконец? В мастерской у тебя порядок, а жить мог бы здесь.

Буш нервно мотнул головой - задевало за живое любое упоминание о творческой работе. Наверное, лучше всего было бы сейчас завалиться спать. Хоть это-то здесь можно сделать: отца, видимо, особо не беспокоили посещениями.

Но едва краешек стакана коснулся стола, кто-то оглушительно замолотил в дверь.

–  Разве там не написано: «Звоните и Проходите»? Но отец вдруг стал бледнее виски.

–  Это не пациент - так стучат только военные. Лучше спуститься и поглядеть. Пойдем, а, Тед? Наверное, за тобой. Я ничего плохого не делал. Погоди, я спрячу бутылку… Да что же это, в самом деле? Я ничего не совершил. Я и из дома-то выхожу редко…

Растерянно бормоча, он сошел вниз вслед за Бушем.

Град ударов снова обрушился на подгнившую и осевшую дверь. Буш снял щеколду и распахнул ее. Двое шлемоголовых, вооруженных до зубов, отскочили в сторону, и вид у них был весьма недружелюбный. Зарешеченный фургончик злобно тарахтел на улице, поджидая их с добычей.

–  Эдвард Лоунсдейл Буш?

–  Я самый. Что вам угодно?

–  Вы не подали отчет в Институт Уинлока, самовольно продлив срок пребывания в Странствии. Такое чревато неприятностями - и мы их вам устроим, будьте покойны. А сейчас - марш в фургон!

–  Эй, послушайте, сержант! Я как раз иду в Институт.

–  В таком случае вы здорово сократили себе путь, а? Эй, вы кого пытаетесь провести? Глушит виски бутылками и решил, что я за ярд запаха не чую. Поторапливайтесь, все равно ведь в компанию не пригласите.

Буш в отчаянии хлопнул себя по карману.

–  Вот все мои записи! Я как раз…

–  Без фокусов! А то пришьем дело о неподчинении властям и государственной измене - мигом окажетесь по какую не надо сторону Поля Казней. Марш, кому говорят!

Буш обреченно оглянулся, но отца не увидел - тот под шумок нырнул в темень. Шлемоголовые эскортировали Буша к машине по дорожке вдоль стены - описанная отцом сцена тут же возникла в памяти, - турнули вовнутрь и с лязгом захлопнули дверцы. Фургон дал газу и тронулся с места.

По дороге Буш сам себе дивился: он думал об отце не с раздражением, а с любовью и сочувствием. Старик теперь действительно вызывал лишь сострадание и жалость; дни его могущества канули в Лету. Сейчас отец и сын поменялись ролями. Так и будет продолжаться - конечно, если ему, Бушу, суждено когда-нибудь вернуться в этот тесный подслеповатый домик.

Буш думал теперь о смерти матери, все еще разбираясь в своих чувствах. Мысли его были поглощены этим, когда фургон вдруг резко, с визгом тормознул и остановился - как бы перед невидимой стеной. Буша мотнуло назад, к дверям; они распахнулись, и он чуть ли не кубарем выкатился наружу.