— На шаг подойдешь, выпрыгну.

— Не стоит, Даша, — Хан поигрывал ножом, улыбался, и глаза у него были ласковые и усталые. — Все кончилось, а может, просто перерыв.

Хан, продолжая смотреть на Дашу, схватил Корнея за плечо, дернул к себе и ударил ножом в грудь. Даша прикусила ладонь, смотрела, онемев. Корней издал нечленораздельный звук, качнулся, но Хан держал его крепко за плечи, рукоятка ножа торчала из груди Корнея, по пиджаку и манишке текла кровь, лицо стало бледнее обычного, по щеке прокатилась слеза.

— Страшно? — Хан выдернув нож, вытер о пиджак жертвы, но с лезвия еще капала кровь. Хан ударил Корнея по лицу, сказал: — Открой глаза, сука. Тебя спрашиваю: страшно?

Корней приоткрыл глаза, увидел нож, свою грудь в крови, зажмурился. Хан вновь залепил ему пощечину.

— Умрет от страха, сука, так я за него, как за человека, отвечу. Обидно? — он продолжал держать перед лицом Корнея кровавый нож, подмигнул Даше. — Ишь как переживает! Жизнь-то, оказывается, не так дешева?

Корней открыл глаза, вцепился взглядом, пытаясь сориентироваться в обстановке. С ножом и кровью какой-то камуфляж, он не ранен... Что же это значит?

— Лизни, Корней, — Хан сунул ему нож в лицо. — Ударю, — и Корней покорно лизнул лезвие. — Соленая? — полюбопытствовал Хан. — Не краска, кровь настоящая, только что не человеческая...

— Сынок! Колька Сынок! — неожиданно закричала Даша.

— Какой еще Сынок! — защелкивая на Корнее наручники, рассмеялся Хан. — Николай? В цирке, наверное, где же еще? — он толкнул так и не пришедшего в себя Корнея в грудь, и тот упал в кресло. — Давно приметил, — вытирая руки платком, философски изрек Хан, — у трагедии часто комический конец, — он, сотрудник уголовного розыска Степан Сурмин, не знал, что Константин Николаевич Воронцов умер. — Возьми на память, Даша, — Хан протянул девушке нож, лезвие которого легко утапливалось в рукоятке, выпуская из нее кровь.

— Корней, как же ты голос жены собственной по телефону не узнал? — накопленное за последние дни напряжение прорвалось у Сурмина безудержным весельем. — Это же я Анне звонил, она подтвердила, что ты Дмитрия Степановича, сука, убил. Ты в ресторации сказал — я не верю, думаю, рисуешься. Даша тут подтвердила, а я сомневаюсь. Думаю, возьму тебя, а ты снова чистенький перед законом. Я и позвонил, как было оговорено, ты первую фразу Анны не слышал: “Твоего друга митрополит ждет”. Ты сам-то, Корней, не забыл, что на вашем обезьяньем языке митрополитом председателя суда зовут? — веселился Хан.

В прихожей раздались шум, голоса и визгливый возглас хозяина квартиры:

— Я и шел вас предупредить, Иван Иванович. Позвонить-то нельзя, слышно в комнате. Осторожнее!

Мелентьев быстро вошел в комнату, окинул всех цепким взглядом, кивнул Сурмину, будто виделись недавно, подошел к Даше, обнял за плечи, прижал к себе и вздохнул.

— Вы что? — Даша отстранилась.

Сурмин вновь преобразился, смотрел испуганно, С надеждой, сомнением и обидой. Мол, как же так, все должно быть отлично.

— Да, Степан, — Мелентьев постучал пальцем по сердцу, — лучшие всегда погибают первыми.

Сурмин съежился, отошел в сторону, только сейчас почувствовал, как устал и что теперь все ему безразлично, никакой радости нет. Даже безучастно сидевший в кресле Корней не вызывал никаких эмоций. Ну, взяли наконец Корнея — еще одним преступником меньше. Ну и что?

Мелентьев рывком поставил Корнея на ноги, взглянул равнодушно. Сбылась мечта его жизни: Корней взят на деле, стоит в наручниках... И неожиданно Ивану Ивановичу Мелентьеву, человеку достаточно образованному, всегда гордившемуся своей выдержкой, захотелось ругаться, матерно и вычурно ругаться, кричать и вообще безобразничать. Разве стоило ради этого жить? Он отвернулся и тихо сказал:

— Уберите... в машину.

Два молоденьких милиционера, скрывавшие свое любопытство, прошли нарочито спокойно, взяли Корнея под руки излишне крепко, и вывели.

Круглая чаша цирка была пуста, лишь в проходе у арены да на первых рядах виднелись одинокие фигуры.

Жонглер, наблюдая за репетицией, автоматически вертел трость, которая, словно живая змея, обвивала его талию, переползала на шею, падала к ногам и вновь пропеллером появлялась между пальцами.

Пожилой человек с усталым добродушным лицом, одетый в залатанное трико, сидел на мягком барьере арены, подогнув под себя ноги.

На свободно висевшем над ареной канате работал Коля Сынок. Под канатом стоял, сверкая полированной головой, некогда знаменитый клоун Эль-Бью. Он был и режиссер-постановщик, и тренер, а сейчас страховал Колю, который работал на четырехметровой высоте без лонжи.

Даша и Сурмин сидели в креслах второго ряда. Сурмин смотрел на Сынка с легкой улыбкой: так взрослый наблюдает за любимым ребенком, — была в этой улыбке и гордость, и снисхождение.

— Даша, — Сурмин легко дотронулся до плеча девушки, — и такой талант могли залить водкой, марафетом оглушить и сгноить на тюремных нарах.