Петербургские художники совершенно другое. Это большею частью добрый, кроткий народ, застенчивый, беспечный, любящий пить с двумя приятелями своими в маленькой комнате чай и скромно потолковать об любимом предмете. Он [Далее начато: любит] вечно зазовет к себе какую-нибудь нищую старуху и заставит ее просидеть битых часов шесть, [Далее начато: за что в качестве натурщицы] с тем, чтобы перевести на полотно ее жалкую бесчувственную рожу; он рисует перспективу своей комнаты, в которой является всякий художественный вздор: гипсовые руки и ноги, сделавшиеся кофейными от времени и пыли, изломанные станки, опрокинутую палитру, стены, запачканные [палитру, пол запачкан<ный>] красками, с растворенным окном, в котором мелькает бледная Нева и бледные рыбаки в красных рубашках. [Далее начато: они почти с любов<ью>]

У них всегда почти на всем серенький смутный колорит— неизгладимая печать севера, — но при всем том они с истинным желанием и даже <с> наслаждением трудятся над своими картинами. Они часто питают в себе истинный талант, и если бы только пахнул на них свежий пламенный воздух Италии, он бы, верно, развился вольно, ярко и широко [истинный талант, которому недостает только пламенной Италии, чтобы развернуться смело, вольно, широко и ярко] так, как растение, которое из теплицы выносят наконец, на вольный воздух. Они вообще робки; их звезда и толстый эполет в такое приводит замешательство, что они невольно понижают цену своим произведениям. Они любят иногда пощеголять, но щегольство это кажется на них слишком резко и как-то несколько похоже [и несколько похоже] на заплату. На них вы встретите иногда отличный [прекрасный] фрак — и запачканный плащ, дорогой бархатный жилет — и <1 нрзб.> фрак весь в красках. Таким же самым образом на недоконченном их пейзаже вы увидите иногда опрокинутою вниз головою нимфу, которую он от рассеянности и не желая искать нового грунта [порожнего грунта] наметал на прежней когда <то> им с наслаждением писанной [с наслаждением рисов<анной>] картине. Он никогда не глядит вам прямо [Далее начато: мутно] в глаза; если же глядит, то как-то мутно неопределенно и не вонзает в вас ястребиного взора наблюдателя или соколиного [орлиного] взгляда кавалерийского офицера, [взгляда военного] потому что он в одно и то же время видит и ваши черты, и черты какого-нибудь геркулеса, стоящего в его комнате, или ему представляется [представляется та] <2 нрзб.> картина, за которую он готовится приняться, и от этого [и потому] отвечает он часто несвязно и вовсе невпопад, и эти мешающиеся в его голове предметы еще больше увеличивают его робость. К такому роду принадлежал описываемый нами молодой человек Палитрин, застенчивый, робкий, но в душе своей носивший огонек, готовый при удобном случае превратиться в пламень. С тайным трепетом спешил <он> за предметом, так сильно его поразившим и, казалось, дивился своей дерзости. Существо, к которому прикованы были [к которому устремились] его глаза, мысли, чувства, вдруг оборотилось на повороте улицы и взглянуло на Палитрина. Боже, какие божественные черты! Ослепительной белизны [лоб], прелестнейший <лоб> надвинут был прекрасными как агат волосами. Они вились, эти прекрасные волосы, и один [прелестный] [локон] упал из-под шляпы и коснулся щеки, тонко тронутой свежим румянцем, [вечерним румянцем] проступившим от вечернего холода. Уста были замкнуты целым роем прелестнейших <?> грез, чт'o остается от воспоминания о детстве, чт'o доставляет мечтание и тихое вдохновение в священный час ночи при тихой лампаде поэта. Боже, всё это, казалось, совокупилось, слилось, отразилось в ее гармонических устах. [отразилось в ее божественных чертах. ] Она взглянула на Палитрина, и при этом взгляде казалось упало, задрожало сердце. Она взглянула сурово, чувство негодования проступило у ней на лице при виде такого наглого преследования; но на этом прекрасном лице самый гнев [но на этом прекрасном лице черты] был обворожителен. Постигнутый стыдом и робостью, он остановился, потупив глаза. Но как утерять это божество, не узнать даже того святого места земли, где [того святого места, где] оно решилось гостить? Такие мысли пришли в голову молодому мечтателю, и он решился преследовать. Но чтобы не дать этого заметить, он отдалился на далекое расстояние, беспечно глядел по сторонам и рассматривал вывески, а между тем не упускал из виду ни одного шага чудной незнакомки. Проходящие реже начали мелькать, улица становилась тише; красавица оглянулась и встретилась [встретилась глазами] с потупленными глазами Палитрина. Легкая улыбка сверкнула [улыбка блеснула] на губах и молнией сверкнула на его сердце. Он задрожал, он не верил своим глазам. Нет, это фонарь обманчивым светом своим дал на лицо ее подобие улыбки, нет, это собственные мечты [а. нет, это [глаза] напряженные глаза б. нет, это взор] его смеются над ним… Но дыхание занялось [но дыхание казалось улетело] в его груди, всё обратилось в нем в неопределенный трепет, все чувства его горели, [все чувства его превратились] и всё перед ними окинулось каким-то туманом. [и всё перед ним смешалось. ] Тротуар несся под ним, кареты со скачущими лошадьми были неподвижны, <мост> растягивался и ломался на своей <арке>, [ломался на своей опро<кинутой?> <арке>] дом стоял крышею вниз, будка валилась к нему навстречу и алебарда ее командира <?>, вместе с золотыми словами вывески [алебарда ее командира блестела вместе с вывескою] и нарисованными ножницами, блестела, казалось, на самой реснице его глаз, и всё это произвел один взгляд, один поворот хорошенькой головки. Не слыша, не видя, на внимая, он несся по легким воздушным следам прекрасных ножек, по временам только стараясь умерить быстроту своего <шага>, бежавшего [ступа<вшего>] под такт сердца. Иногда овладевало им сомнение: действительно ли выражение лица ее лишено было гнева [выражение лица ее изображало <гнев>], и тогда он на минуту останавливался, но сердечное биение, непреодолимая сила и тревога всех чувств стремила его вперед. Он не заметил, как вдруг возвысился перед ним четырехэтажный <дом>, все четыре ряда окон, светившиеся огнем, глянули [все четыре ряда окон глянули] разом на него и перилы [и решетка] у подъезда [Далее начато: ударили] противуставили ему железный толчек свой. Он видел, как незнакомка летела по лестнице, оглянулась, положила на губы палец и дала знак следовать за собою. Колени его дрожали; чувства, мысли горели. [Далее начато: Нет, это уже не мечта] Молния радости нестерпимым острием ударила в сердце. Нет, это уже не мечта! Боже, столько счастья! [а. Боже, столько счастья в один б. Боже, столько счастья в течении] Такая чудесная жизнь в двух минутах!

Но не во сне ли это всё? Ужели та, за один небесный взор которой он бы готов был отдать всю жизнь, приблизиться к жилищу которой уже он почитал за неизъяснимое блаженство, ужели та была сию минуту так благосклонна и внимательна к нему? Он взлетел на лестницу. Он не чувствовал никакой земной мысли; он не был разогрет пламенем земной страсти, нет, он был в эту минуту чист и непорочен, [Далее начато: это доверие к нему еще <болае>] как девственный юноша, еще дышущий неопределенною духовною потребностью любви, и то, что возбудило бы в развратном человеке дерзкие мысли, [дерзкие страсти] то, напротив того, еще более освятило <ее>. Это доверие, которое оказало [которое удостоило] слабое прекрасное существо, наложило [доставило] на него обет строгости рыцарской, обет самоотвержения, обет рабски исполнять [обет следова<ть>] все повеления и он только желал, [и произвело только желание] чтобы эти веления были как можно труднее и неудобоисполнимее, чтобы с большим напряжением сил лететь преодолевать их. Он не сомневался, что какое-нибудь тайное и вместе важное происшествие заставило незнакомку ему ввериться, что от него, верно, будут требоваться какие-нибудь великие услуги, и он чувствовал уже в себе непреодолимую силу отважиться на всё. Лестница вилась выше и вместе с нею вились его мечты. “Идите осторожно” — зазвучал прелестный голос и наполнил его новым эдемом. В темной вышине четвертого этажа незнакомка постучала в дверь — она отворилась и [Далее начато: вме<сте> проникла и] они вошли вместе. Женщина довольно недурной наружности встретила их со свечою в руке, но так странно и нагло посмотрела на Палитрина, что он опустил глаза. Они вошли в комнату. [Далее начато: возле окна] Три женские фигуры в разных углах комнаты представились его глазам. Одна раскладывала карты, другая сидела за фортепьяно и играла двумя пальцами [другая [бренчала] играла двумя пальцами] какой-то пошлый полонез; третья сидела перед зеркалом, расчесывала гребнем свои длинные волоса и вовсе ни мало не думала оста[вить] [и ни одна не остави<ла?>] свой туалет при входе [при внезапном приходе] незнакомого лица. Какой-то неприятный беспорядок, который можно встретить только в беспечной комнате холостяка, <царствовал во всем>. Комнаты [Кресла] довольно хорошие были покрыты пылью; паук застилал [затыкал] своею паутиною лепной карниз. Две двери, одна против другой, вели в другие комнаты. [Далее начато: одна] Около непритворенной двери другой комнаты блестел сапог со шпорой и краснела выпушка мундира; [блестела военная <выпушка>] мужской голос и женский смех лились сквозь непритворенные <двери>. Боже, куда зашел он! Он сначала не верил и начал пристальнее всматриваться в предметы, наполнявшие комнаты. Но голые стены и окна без занавесей не показывали никакого присутствия заботливого наблюдения [заботливого правления] хозяйки, поношенные лица этих жалких созданий, из которых одна села почти перед носом и так же спокойно его рассматривала, как пятно на чужом платье, всё это уверило <его>, что он зашел в тот отвратительный приют где основал свое жилище жалкий разврат, порожденный мишурною [разврат, образован<ный> наружною] образованностью и страшным многолюдством столицы. Тот приют, где человек святотатственно подавил всё чистое и посмеялся над всем свят<ым>, скрашивающим мир, [над всем укра<шающим мир?>] где женщина, эта [Далее начато: залетевшая] красавица мира, обратилась в какое-то странное двусмысленное существо, где она — картина, правильно написанная и лишенная внутренней поэзии, где она лишилась всего женского вместе с чистотою души и отвратительно присвоила себе ухватки и наглости мужчины и уже перестала быть тем слабым, тем грациозным [тем кротким], тем так отличным от нас существом. Картина <написанная> правильно, но лишенная поэзии. Палитрин мерил ее с ног до головы выпученными от удивления глазами как бы желая увериться, та ли это, которая так околдовала и унесла его на Невском проспекте. Но она стояла перед ним так же хороша, ее волосы были так же прекрасны; глаза казались всё еще небесными. Она была свежа; ей было только 17 лет; [Далее начато: еще разврат] видно было, что еще недавно ужасный разврат ее настигнул, он еще не смел коснуться к ее щекам. Они были свежи и легко оттенены тонким румянцем. Она была прекрасна. Он стоял неподвижно перед нею и уже готов был так же простодушно позабыться, как позабылся прежде. Но красавица наскучила таким долгим молчанием и значительно улыбнулась [и улыб<нулась>] глядя ему прямо в глаза, но эта улыбка <была> так невыразимо несносна, так исполнена какой-то жалкой наглости, так шла к ее лицу, как идет выражение [как идет чувство] набожности на роже взяточника или скряги, <как> поэту идет мундир или бухгалтерская книга. Он содрогнулся. Она раскрыла свои хорошенькие уста и стала говорить, но всё это было так глупо, так пошло, как будто бы вместе с непорочностью оставляет и ум человека. Он уже ничего не хотел слышать, он был чрезвычайно смешон и прост. Вместо того, чтобы воспользоваться благосклонностью, вместо того чтобы обрадоваться такому случаю, какому бы верно обрадовался на его месте всякий другой, <он> бросился вдруг со всех ног как дикая сайга [дикая коза] и выбежал на улицу. Повесивши голову и опустивши руки сидел он в своей комнате как бедняк нашедший бесценную жемчужину и тут же уронивший [бедняк нашедший бесценную жемчужину и в то же самое время от нечаянной радости уронивший] ее в море. Такая красавица! такие божественные черты и где же? В таком презренном омуте! Эти восклицания вырвались у него прежде всего. [эти восклицания прежде всего вырвались у него]

В самом деле, никогда жалость так сильно не овладевает нами [никогда так сильно не овладевает нами чувство жалости], как при виде красоты, тронутой тлетворным дыханием разврата. Пусть он навеки остается с безобразием; если безобразие погружается <в него>, мы не жалеем, хотя должны бы жалеть по чувству человечества. Но красота нежная, нам кажется, должна быть каким-то божеством непорочности и чистоты. [Черты лица этой] красавицы, так околдовавшей нашего бедного мечтателя, были действительно чудесны, появление ее в этом презренном кругу еще более казалось чудесным. Черты лица ее были так чисты, как образовано всё выражение прекрасного лица ее, которое означено <было> каким-то прекр<асным> благородств<ом>, [а. носило какое-то благородство б. означено было той прекр<асной?>] что никак бы нельзя было думать, чтобы разврат уже распустил над нею страшные свои когти. Она бы составила неоцененный перл, весь мир, весь рай, всё богатство страстного [верного] супруга; она была бы тихой звездой в незаметном [всё в незаметном] семейном кругу и одним движением прекрасных уст своих давала бы сладкие приказания. Она бы составила божество в многолюдном зале на зеркальном паркете при блеске свечей, при безмолвной благоговейной толпе поверженных поклонников. Но, увы, она была какою<то> ужасною волею злого духа, смеющегося над всем святым и прекрасным, жаждущего везде рассеять гармонию мира и произвести расстройство естества, она была волею этого злого духа с хохотом [с смехом] брошена в эту страшную пучину.

Проникнутый разрывающей [Проникнутый яд<овитой?>] жалостью сидел он перед нагоревшею свечею. Уже и полночь давно минула, [давно возвещена] колокол башенки бил половину первого. Он сидел неподвижный [Далее начато: нак<онец>] без сна, без деятельного бдения [без бдения.]. Дремота, соскучившись его неподвижностью, начала тихонько одолевать <его>, уже комната [комната и све<ча>] начала исчезать, один только огонь свечи еще просвечивал сквозь одолевавшие его грезы, как вдруг стук в двери заставил его вздрогнуть и очнуться. Дверь отворилась и вошел лакей в богатой ливрее. В его уединенную комнату никогда не заглядывала такая богатая ливрея и при том в такой необыкновенный <час> [Далее начато: чувство [. Он недоумевал и с нетерпеливым любопытством смотрел в оба на пришедшего лакея [Далее начато: Позвольте узнать].

“Та барыня” [Та барыня, у которой], начал лакей, “у которой вы [вы сегодня] изволили быть за несколько часов перед сим, приказала просить и прислала за вами карету”.

Палитрин стоял в безмолвном удивлении: карету, лакей в ливрее… Нет, здесь верно какая-нибудь ошибка… “Послушайте, любезный”, — сказал он с робостью, — “вы, верно, не туда изволили зайти. Это ваша барыня, без сомнения, <за> кем-нибудь другим, а не за мною прислала вас.

— Нет, я, сударь, не ошибся. Ведь вы изволили проводить барыню пешком до дома в Литейную, в комнату четвертого этажа?

— Я.

— Ну, так пожалуйте же скорее, барыня непременно желает видеть вас и просит вас уже в собственный дом свой.

Палитрин сбежал с лестницы [сбежал под вор<ота>]. На дворе, точно, стояла карета. Он вошел, за ним дверцы хлопнули, камни мостовой загремели под колесами и копытами и перспектива домов с фонарями и вывеска<ми> понеслась мимо его по обеим сторонам каретных окон. Палитрин думал всю дорогу [Далее начато: об этом своем]. Собственный дом, карета, лакей в богатой ливрее… он ничего не мог вывесть из этого. [ничего не мог понять.]

Карета остановилась перед ярко освещенным подъездом и его разом поразили говор кучеров, ряд экипажей, глухо вылетавшие слова, яркие окна, звуки музыки. Лакей в богатой ливрее высадил его из кареты и почтительно проводил в сени с мрамор<ными> колонами, с облитым золотом швейцаром, с разбросанными плащами и шубами, [Далее начато: с сидящ<ими?>] с яркой лампою. Воздушная лестница с блестящими перилами, надушенная ароматом, неслась вверх. Он уже был на ней, уже взошел в первую залу, испугавшись и попятившись при первом шаге от ужасного многолюдства. Ужасная пестрота привела его в страшное замешательство; ему казалось, что [ему казалось, что всё качалось перед <ним>] какой-то демон искромсал весь мир на множество разных кусков и все эти куски без толку смешал вместе. Ослепительные дамские плечи и черные фраки, люстры, лампы [свечи, лампы], воздушные летящие газы и эфирные ленты, толстый смычок контрабаса, выглядывавший из-за перил великолепных хоров. Он увидел за одним разом столько почтенных стариков [почтенных сед<ых> стариков] и полустариков с звездами на груди, дам так легко, гордо [так легко, вольно] и грациозно [Далее начато: а. казавшихся б. всходивших] выступавших по паркету и сидевших рядами, что растерялся совершенно. И в самом деле, молодые люди в черных фраках были исполнены такого благородства, с таким достоинством говорили и молчали, так не умели сказать ничего лишнего, так величаво шутили, так почтительно улыбались, такие превосходные носили бакенбарды, так искусно умели показывать отличные руки, поправляя галстух [умели выставлять свои зубы и руки украшенные перстнями носи<ли?>] … Там так <дамы> были воздушны, так погружены в совершенное самодовольство и упоение, так умели очаровательно улыбаться, но нечего говорить более, всё клонилось к тому, чтобы совершенно [словом всё со<вершенно> Фраза не дописана. ] … Но толпа обступила танцующую группу. Они неслись, увитые прозрачным газом и <в> плать<ях>, сотканны<х> из самого воздуха, небрежно касались паркета и были более эфирны, нежели если бы вовсе не касались его. Но одна между ними всех лучше, всех роскошнее одета. Невыразимое, самое тонкое сочетание вкуса разлилось во всем ее уборе и как будто она вовсе о нем не заботилась, но оно как бы невольно вылилось само. Она и глядела и не глядела на толпу плясавших и зрителей, прекрасные длинные ресницы опустились и чистая [и стыдливая ее] белизна лица еще ослепительнее [еще ярче] бросилась в глаза, особливо когда при наклоне головы ее легкая тень осенила [при наклоне головы ее осенила] очаровательный лоб. Пискарев продрался [продрался сквозь] ближе. Боже, это она! Она подняла свои полные безграничного и невыразимого блаженства ресницы и глянула своим ясным взглядом. О! как хороша! мог только он выговорить с захваченным почти дыханием. Она обвела своими глазами весь круг [Далее начато: утомлены и не внимате<льно?> на всё], который наперерыв жаждал остановить [жаждал пере<хватить?>] на себе ее взор, но с каким<то> утомлением тихо отвращала его [отвращала свой], с каким-то невниманием опускала его и встретилась с глазами Пискарева. О, какое небо! какой рай! дай силы, создатель, перенести этого. [перенести всё его] Жизнь не может вместить, он разрушит ее, он исторгнет и унесет душу. Она подала знак не рукою, не наклонением головы, нет, в ее сокрушительных глазах выразился этот знак таким тонким незаметным выражением, что никогда бы не заметил его, но он заметил. [но он заметил его. ] Танец длился долго. [Далее начато: а. утомленная музыка казалось б. горло его] О, как нетерпеливо он ожидал, утомленная <музыка>, казалось вовсе погасала и замирала и опять вырывалась, визжала и гремела; наконец, [Далее начато: она последним звуком <1 нрзб.>] танец кончился. Она села, усталая грудь ее вздымалась [грудь ее [вол<новалась>] утомилась] под тонким дымом газа; рука ее [Далее начато: она бы<ла>] (боже, какие руки!) упала на колени, измявши [Далее начато: сжала] под собою ее воздушное платье и платье под нею, казалось, стало дышать [стало дышать ровнее. ]; отделка и тонкий сиреневый цвет его еще прелестнее означал эту божественную форм<у> этой прекрасной руки. Коснуться бы только и ничего больше, никаких других желаний — они все дерзки… Он стоял у ней за стулом, не смея говорить, не смея дышать. [за стулом, не смея дышать. ] “Вам было скучно”, произнесли ее уста [ее очаровательные уста.]. — “Вы меня ненавидите”. — “Вас ненавидеть? мне? я…” готов был произнести он, совершенно потерявшись, и наговорил бы, верно, кучу самых несвязных слов, но в это время подошел с каким<и-то> острыми и тонкими замечаниями камергер с прекрасным завитым на голове хохлом [с прекрасным завитым хохлом.]. Он довольно приятно показывал свои зубы и каждою остротою своею вбивал кучу игл в сердце Пискарева. Наконец какой-то камергер к нему обратился с вопросом. [Наконец он заговорил с] — “Как это скучно!” произнесла она, пользуясь временем: — “Я сяду на другом конце зала, будьте там”. — Она проскользнула между толпою и исчезла. Он, как помешанный, растолкал толпу и был уж там. Там она сидела [она сидела, она искала], как царица [как царица, как сон], всех лучше, всех прекраснее, и искала его глазами. — “Вы здесь?” произнесла [сказала] она тихо, его увидевши [увидевши и подняла их на не<го>], — и начала: “Неужели вы думаете, что я могу принадлежать к тому презренному классу творений, в котором вы встретили <меня>? Вам кажутся странными мои поступки [Вам к<ажется странным> [моя] всё что происходит и непостижимым], но я [но я сейчас] вам открою тайну… Будете ли в состоянии никогда не измениться?” — “О, буду! буду! буду!” — В это время подошел довольно пожилой человек, заговорил с ней на непонятном для Пискарева языке. Подал ей руку. Она умоляющим взором посмотрела на Пискарева и дала знак остаться на своем месте и ожидать ее прихода. Но в припадке нетерпения он не в силах был слушать никаких приказаний даже из ее уст, отправился вслед за нею, но толпа разделила их; он уже [даже] не видел сиреневого платья, с беспокойством пробирался [с беспокойством переходил] он из комнаты в комнату и толкал без милосердия всех встречных, но там были все тузы, все сидели за вистом, погруженные в мертвое обычное <молчание> [сидели за вистом, молчали], в углу комнаты [по углам] спорило несколько важных пожилых людей о преимуществе [спорило несколько ученых о каком<то>] военной службы перед штатскою, в другом молодые люди в превосходных фраках бросали легкие замечания о многотомных трудах поэта-труженика. Пискарев чувствовал, что один пожилой человек и почтенной наружности схватил за пуговицу фрака его и представлял на его суждение одно весьма справедливое его замечание, но он грубо оттолкнул его, даже не заметивши, что у него на шее был довольно значительный орден. Он перебежал в другую комнату — и там нет ее, в третью — тоже нет. “Где же она? Дайте ее мне! О, я не могу жить, не взглянувши на нее! мне хочется выслушать то, что она хотела сказать”. Но все поиски его оставались тщетными. Беспокойный, утомленный [Беспокойный] он обратился в угол и смотрел на толпу, но напряженные глаза [обратился к окну, но глаза] начали ему представлять всё в каком-то неясном виде. Наконец, ему начало явственно показывать стены его комнаты. Он поднял глаза, перед ним стоял подсвечник [<стояла> свеча уже] с огнем, почти потухавшим в глубине его: свеча истаяла; сало было налито на ветхом столе [на столе] его. Так это он спал! Боже, какой прекрасный сон! И зачем было просыпаться, зачем было минуты не подождать, — она бы наверно опять явилась! Досадный<?> свет неприятным своим тусклым сиянием глядел в его окна. Комната в таком сером, таком мутном беспорядке. О, как отвратительна действительность, чт'o она против мечты! Он разделся наскоро и лег в постель, закутавшись одеялом, желая насильно призвать улетевшее сновидение. Сон, точно, не замедлил к нему явиться, снилось вовсе [Далее начато: представлялось как-то неясно] не то, что бы желал он видеть: то поручик Пирогов являлся с трубкою, то академический сторож, [то академический сторож с инструментом] то действительный статский советник, то голова чухонки, с которой он когда<то> рисовал портрет, и тому подобная дрянь. [чорт знает, какая дрянь.]