— Я хочу, чтобы вы остались при мне, — сказал ему как-то вечером Грин. — Том, вы нужны мне. Хочу вас произвести в майоры.

Пейн покачал головой.

— Но почему? Я не говорю о наградах, до этого еще далеко — но что за доблесть не числиться никем, не получать ни шиллинга жалованья, знать, что если тебя возьмут в плен, то через час повесят?

— Я не солдат, — сказал Пейн.

— Да кто из нас солдат?

— Вам воевать на этой войне, Натаниел, а мне — пытаться осмыслить. Я даже не американец, и где для меня конец пути? Вы будете свободны, но я по-прежнему останусь в цепях…

— Не понимаю, что вы хотите сказать.

— Ну и не стоит об этом, — проговорил Пейн натянуто и, помолчав, с легкой усмешкой напомнил Грину, что все еще состоит секретарем в Министерстве иностранных дел.

Уже на подходе к Валли-Фордж Пейна свалила дизентерия. Полковник Джозеф Керкбрайд — Пейн познакомился с ним еще в Форте Ли — как раз собирался в отпуск и позвал его с собой.

— Вам будет невредно отдохнуть, — сказал он.

Пейн, который уже едва таскал ноги, согласился. Грин достал им лошадей, стиснул Пейну руку на прощанье и горячо просил его, чтобы возвращался назад.

— Вернусь, куда я денусь, — улыбнулся Пейн. — Было бы болото, а уж черти объявятся.

Керкбрайд жил в Бордентауне, в удобном дощатом доме: камин пять футов шириной, постель с периной по ночам, горячая ванна на кухне, а самое главное — книги. Свифт и Дефо, Шекспир, Аддисон, Поп, Клэрмонт, пошловатые романчики Дрида. Пейн был болен, слаб, измучен, он отрешился от действительности, и, уютно устроясь у огня, странствовал вместе с Лемюелом Гулливером, смаковал вместе с Гулякой Дреем сомнительные амурные похожденья в Питейном ряду. Вновь уносился в Англию следом за Дефо, мечтал, повторял себе шепотом куски из «Гамлета» и «Лира»; ел, читал, отсыпался. К ним мало кто приходил; обоим хотелось побыть наедине с собой, забыться ненадолго. Они много пили — не допьяна, только до ощущения теплого, сонного животного довольства. Почти не разговаривали; глядели в окошко, наблюдая, как падает снег, как наметает сугробы — постоянно с утешительным сознанием, что стоит лишь повернуть голову, и увидишь, как в камине полыхает огонь.

Так прошли две недели; потом Пейн в одно прекрасное утро встал и объявил, словно эта мысль только что пришла ему в голову:

— Я возвращаюсь назад.

Копыта лошади стучали, точно ружейные выстрелы, пробивая корку льда на мерзлой дороге; неподалеку на лугу темнело какое-то пятно, и Пейн, подойдя, опустился на колени подле окоченелого трупа, обращенного лицом к небу; рядом лежал мушкет — значит, дезертир, но свой, из Континентальной армии, замерз и остался лежать бездыханный, один на чужой и безлюдной земле.

Вот так оно было всегда; зима — и земля оборачивалась против них: закрытые двери, закрытые ставни — что было в Джерси, то же теперь в Пенсильвании.

По ночам он жался к маленькому костру; звук шагов мог означать приближение смерти, и он держал мушкет под рукой; согревал озябшие пальцы, заворачивался в одеяло и лежал, глядя на холодное зимнее небо над головой. Он разыскивал место под названием Валли-Фордж, и лишь один из всех, у кого он спрашивал дорогу, смог сказать ему хотя бы что-то, присовокупив:

— Попадешь туда — не обрадуешься, помяни мое слово.

На одну благословенную ночь его приютила в своем доме чета квакеров: большой, плотного сложения мужчина с мягкою речью и женщина с младенчески-невинной улыбкой — он порывался благодарить их, сказать им, кто он такой, но в ответ услышал от хозяина:

— Не надо, ты — путник, холодный и голодный, с нас этого довольно. И если ты из этих самых, то держи это при себе.

— Не любите вы континентальцев?

— Мы любим человека, а кровопролитие, смертоубийство и страданья — ненавидим.

— Разве сражаться за свободу значит совершать смертоубийство?

— Ты обнаружил бы в тысячу крат больше свободы в самом себе.

Уходя, Пейн сказал:

— Мне бы дорогу к лагерю…

— В Валли-Фордж?

— Ну да.

— Сам найдешь. Господь избрал место погибели на земле. Смотри на небо, узришь Диавола — значит, там оно и есть.

И вот — Валли-Фордж. Когда он добрался туда, смеркалось, и путь ему преградил часовой, закутанный в одеяло. Мост, перекинутый через речку Скулкил, розовое небо над заснеженными холмами. Ряды блиндажей там и сям, словно грязная шнуровка: снизу — яма в земле, сверху — бревна. На обледенелом плацу развевался флаг. Горели костры; возле них, на фоне огня, двигались темные фигуры. Холмы выпирали из земли, точно голые мускулы; безлистые деревья раскачивались на ветру.

— Я — Пейн, — сказал он часовому, и солдат хохотнул, закашлялся, щеря желтые зубы, довольный хилым каламбуром.

— Да кто же из нас не пень, гражданин.

— Том Пейн.

Часовой порылся в памяти, нашел ниточку, покачал головой:

— Здравый Смысл, что ли?

— Да. Где у вас генерал?

— Вон там… — Потеряв интерес, солдат опять съежился в коконе одеяла.

«Вон там» повело его за ряды блиндажей, мимо орудийного окопа, мимо бревенчатого госпиталя, где стонали, ныли, вскрикивали раненые; мимо новых часовых, которым он отвечал все то же: