Царила полная неразбериха. Все перемешалось — штрафники, остатки комендантской роты, взвода связи, какие-то штабные личности с зелеными от переживания физиономиями. Два взвода штрафников понесли тяжелые потери, третий представлял еще что-то боеспособное, но людей разбросало, лежали, придавленные к земле, и собрать их под огнем во что-то стройное и маневренное было невозможно. Зорин лежал в воронке, вырытой разорвавшейся миной, недалеко от угла здания, выковыривал грязь из затвора ППШ. Чертыхался Игумнов и тоже выковыривал грязь — только из уха. Стучал по нему грязной ладонью, хмуро прислушивался, опять стучал.

— Оглох, что ли? — покосился на него Зорин.

— Да не, сам не понимаю, — пожал плечами Федор. — То слышу, то все дрожит и затухает. Чертовщина какая-то. За ранение не прокатит?

— А что? — не понял Зорин.

— Как что? — удивился Игумнов, — За ранение освобождают от наказания, снимают судимость, отправляют на лечение, а потом — в родную часть.

— Размечтался, — хмыкнул усатый Костюк, лежащий за пнем, — лучше пальчик порежь. Или выбеги вон туда, — он кивнул на усеянный телами пустырь, — бок подставь, глядишь, и заштопают.

— Не вижу особой разницы, где воевать, — подал голос рассудительный Гурвич, лежащий за Костюком, — ему было лет тридцать пять, носатый, с глазами навыкате. — Там пристрелят, здесь пристрелят, какая разница? Ну, побегаешь неделькой дольше — принципиальная разница?

— Так какого же хрена тебя еще не пристрелили? — крякнул Костюк. — Месяца полтора уже в штрафниках обретаешься, нет? Тебя даже ранить-то толком не могут.

— А я на рожон не лезу, — ухмыльнулся Гурвич и начал растирать кулаком покусанную кровопийцей щеку. Покосился на Зорина: — Не бойся, не трус. Просто ненавижу этот ложный ура-патриотизм и расейское шапкозакидательство. Вместо того чтобы думать, мы хватаем пустую винтовку и радостно прем на танк — тупо гибнем и считаем, что таким чудовищным образом поднимаем престиж советского человека.

— Ты иудей, что ли? — проворчал Зорин.

— Да какой я иудей, — фыркнул Гурвич. — Даже на интеллигента не тяну. Чертежником был на заводе машинных агрегатов…

— Ну, слава тебе господи, хоть на интеллигента он не тянет, — проворчал Костюк. — Вот только интеллигентов нам тут и не хватало. А ты кто по происхождению, парень? — повернулся он к Зорину: — Из рабочих, крестьян?

— Интеллигент, — проворчал Зорин. Все заржали.

— Что-то не похож, — хмыкнул Костюк.

— Сам удивляюсь…

Набежала фиолетовая туча, усилился ветер. С новой силой разгорелся пожар в правом крыле. Затрещала крыша. Откуда-то возник прихрамывающий, потерявший фуражку Шалевич — военком штрафной роты. По лбу из незначительной раны стекала кровь. Жилы на шее судорожно бились, раздувались крылья ноздрей. Он присел за деревом, с которого взрывом ободрало кору, вытащил из кобуры наган образца 1895 года.

— Ну что, бойцы! — прокричал хрипло, обозрев залегших бойцов. — Добьем фашистскую нечисть? А ну, поднимайся, за мной, в атаку!

— Вот неугомонный, — проворчал Гурвич. — Какой резон атаковать? Полежать спокойно не даст…

Оперся на приклад, начал подниматься — не спешил рядовой Гурвич бросаться в гущу событий. Атака на штаб, захваченный фашистскими диверсантами, была, мягко говоря, не самым удачным решением проблемы. Многие даже выбежать из-за деревьев не успели — полегли под шквальным огнем. Остальные вынеслись на пустырь перед зданием и стали судорожно искать укрытие. Огонь был таким плотным, что не давал даже добежать до разбитого грузовика санчасти. Зорин распластался за мертвой лошадью — какое ни есть, а укрытие. Солдаты пятились, ведя хаотичный огонь. Раскатисто стучал пулемет — пули кромсали пустырь, выворачивали гравий, терзали мертвые тела.

— Твою мать, вот попали… — подполз Игумнов с винтовкой, юркнул за разбитую телегу, уставился, озадаченно почесывая затылок, на мертвого военкома Шалевича, у которого из глазной впадины сочилась кровь, а под затылком расплывалась целая лужа.

Зорин озирался. Костюк ошпаренно моргал из-за дерева, в траве под ним копошился Гурвич, отползал, загребая рукой, словно забыл, что не в бассейне. Фашистский пулемет не унимался, припадок одолел — долбил и долбил по пустырю. В дуэль вступил станковый Горюнов — взгромоздили-таки на крышу! Мишени пулеметчик особенно не выискивал, выворачивал кладку, рамы, бил уцелевшие стекла. Кто-то вскрикнул в здании — нашла пуля героя.

— Что он делает, придурок? — ворчал Игумнов. — По пулеметчику надо стрелять… Вон он, гад, в окне маячит — на втором этаже, балкон его удачно прикрывает…

Пулеметчик словно услышал его — перенес огонь. С балкона посыпалась штукатурка, сломалась балясина, рухнула на землю. Глухой вскрик — и вражеский пулеметчик заткнулся.

— Ходу, Лexa, — спохватился Игумнов, выкатился из-за телеги и кинулся прочь из простреливаемой местности. Зорин подхватил автомат и тоже побежал. Выскочили из укрытий еще несколько человек…