Председатель:– Вы все время говорите, что вы были против лжекоммунистов, но ни в одном из ваших документов не видно ясного указания, что вы не подразумевали именно коммунистов.

Миронов:– Да, я виноват в том, что в моих приказах-воззваниях нет слова «лже», но, во всяком случае, во всех моих воззваниях я был далек от мысли свержения центра.

Председатель:– Не выражали ли вы сожалений, что, будучи на Западном фронте, вы написали прокламации против еврейских погромов?

Миронов:– Нет, не выражал.

Председатель:– Не было ли в ваших прокламациях выражений, что вы идете на «жидо-коммунистический фронт»?

Миронов:– Нет, такого выражения я не употреблял.

Председатель:– Не говорили ли вы, что с такими мерзавцами вы не будете иметь никаких сношений?

Миронов:– Нет.

Председатель:– В телеграмме Ленину от 24 июня вы писали, что необходимо создать народное представительство. Что вы понимали под этим?

Миронов:– А понимал я так: представители от трудового крестьянства имели бы близкое соприкосновение к советам и оповещали, и осведомляли массы о том, что там делается.

Председатель:– Вы такого мнения, что существующие советы не отражают голоса населения на местах?

Миронов:– Да, не отражают.

Председатель:– А в центре и подавно.

Миронов:– О центре я не берусь говорить и говорю только об окраинах.

Председатель:– Значит, по-вашему народное представительство должно заменить собой советы?

Миронов:– Нет, я понимаю не так. Народное представительство нужно для того, чтобы услышать голос народа с мест о его нуждах.

Председатель:– Что ж, по-вашему, между центром и местами есть какой-то разрыв?

Миронов:– Да, есть... Среди крестьянского населения большое недовольство. Они заявляют, что у них отбирают коров, лошадей, продукты и нельзя найти виновного.

Председатель:– Кого вы имеете в виду?

Миронов:– Черемушкина, который навел большую панику на население, отбирая у него скот, накладывая контрибуции и всячески терроризируя его.

Председатель:– Почему в декларации вы настаиваете на упразднении сотенных комиссаров с передачей всех функций ЦК?

Миронов:– Я полагаю, что одного ЦК будет достаточно.

Председатель:– Но вы понимаете, что это требование довольно серьезное?

Миронов:– Но это не окончательно санкционировано в декларации, это, так сказать, для самого себя.

Председатель:– В вашей декларации есть пункт об устранении смертной казни?

Миронов:– Да, я естественный противник смертной казни.

Председатель:– В вашей декларации требовалось установление свободы слова, печати, собраний, и вы это требовали для всех социальных партий?

Миронов:– Для всех.

Филипп Козьмич устал от нескончаемой вереницы бессмысленных вопросов-ответов. Но, как бы отбрасывая их в сторону, он пытался отдохнуть от нахлынувших воспоминаний. Но вдруг как будто встрепенулся, вспомнив, что, оказывается, его спальный вагон, где он почивал с Надей-Надюшей, называли «скворешником» и завидовали настолько, что даже хоть в мыслях, но пытались выбросить его самого оттуда... Конечно, никто бы этим недоброжелателям не позволил даже и близко подойти к нему. Но сам факт, что их уютное гнездышко, которое они облюбовали и свили с Надей-Надюшей, кто-то посмел иронически называть «скворешником», больно отозвался в нем...

А ведь у него тогда, как молния среди мрака ночи, были счастливейшие мгновения жизни наедине с Надей-Надюшей. В то благословенное время она рвала на лугу цветы и теплыми летними вечерами с букетом встречала его, возвращающегося со службы. Надя-Надюша безбоязненно подходила к Орлу, как будто сразу при виде ее вдруг дичавшему, и начинала вплетать в его роскошную гриву полевые цветы. Что-то говорила ему, и конь, испуганно и зло всхрапывающий, начинал успокаиваться и разрешал ей совершать вечерний ритуал.