и спешил мимо собственной жизни

дать урок декламации женщине,

которую он разлюбил.

Давно, когда в Харькове

стояли страшные морозы,

школьниками они убежали с урока,

пошли в рощу

стряхивать снег

с еловых лап.

Тяжкий звук

снега... ветвь,

освобожденная,

взмывает,

под деревом человеческий профиль;

сюда, сюда! кто это? крестьянка,

под слоем снега

восковое лицо только видно;

они – бежать,

оставляя ее

в тишине леса

в белизне.

Он отдал шубу и шляпу

слуге с раскрасневшимися щеками.

Его уже ожидали.

Он прошел в салон.

Семенова полулежала на кушетке;

тщательно завитые волосы

были небрежно взбиты,

лента обвивала лоб, шаль ниспадала с плеч;

она была похожа на статую,

которая вот-вот сойдет с пьедестала,

но никогда не сойдет.

Он прикоснулся губами к руке

и был встречен полуулыбкой.

Сердце есть орган бесконечности,

потому что

даже самый маленький его осколок

можно опять разбить.

Он опустился на тонконогий стул.

С тех пор, как он впервые увидел ее на сцене,

всегда было как бы две Семеновых —

и даже когда любовь почти убивала его,

они не сливались в одну —

была богиня и была хуторянка,

чей бабий вой

делал неожиданно страшным

монолог Поликсены;

но сейчас она была не баба и не богиня,

а кто-то, кого он еще не встречал.

Он сказал: у меня есть идея для пьесы.

Она отложила в сторону французскую книжку

и вопросительно подняла бровь.

За окнами пошел снег и в комнате потемнело;

вошел слуга и поставил медный подсвечник на стол.

И слова падали, подобно снегу,

на ковер возле кресел и у камина;

он понимал что никогда не напишет трагедию —

что слова убивают ее, но продолжал говорить,

потому что Семенова слушала:

пусть Гектор ищет жену все первое действие,

пусть блуждает в лабиринтах дворца,

в длинных коридорах,

принимая то сестру, то служанку за Андромаху

пусть видит свою ошибку, и снова ищет,

и боится, что не найдет,

потому что перерыв между битвами короток,

и каждая битва может стать последней;

только в самом конце первого акта

он увидит ее на стене;

она стоит спиной к нам;

весь день она точно так же

искала глазами мужа на поле битвы,

искала его посреди шатров и палаток,

искала и не находила.

Снег повалил густыми хлопьями

внесли еще свечей (он заметил,

что слуга был обут в мягкие тапочки

и ступал неслышно).

Во втором акте Андромаха говорит:

тебя убьют, меня отведут в плен,

не уходи на сраженье останься со мной. —

Но если я останусь разве судьба изменится?

Илион погибнет и я погибну,

потому я снова должен идти на битву.

Семенова сказала: не понимаю

и Гнедич замялся, не зная, как объяснить

эту железную необходимость,

похожую на любовь,

которую знают только герои.

А третий акт?

Тут он вздрогнул,

потому что совсем забыл,

что хотел изобразить в конце пьесы.

Все было стерто, занесено снегом.

Она смотрела на него с улыбкой,

от которой ее классические черты

становились менее правильными

(поэтому она редко смеялась).

Она попросила: почитайте мне, —

и протянула ему книжку. —

Сказки подходят для этого времени года,

вы не находите. – Он читает ей сказку

о красавице, спящей в лесу,

о терновнике и шиповнике,

переплетающих ветви,

о принце, который пробирается сквозь чащобу

и видит слуг, которые не успели

допить вино из бокала,

видит, как попугай спит в клетке,

как собачонка свернулась у кровати;

сам он был этим принцем,

когда ему было двенадцать, в зимнем