Фрэнсис Анет Эштон Холл тоже понимала этот смысл, потому что родилась и выросла здесь; но она была моложе и не прожила здесь так долго, а, происходя из другого класса общества, знала, что здесь для нее свет клином не сошелся. Следующей осенью она решила податься на экономический в одном из южных университетов. И все же она понимала этот смысл. Родившись после войны, она с самого младенчества помнила багровое небо над сталелитейным (ковали оружие для арабов, для южноафриканцев, для всех этих мерзких стран) — и запомнились глубокие шрамы в городском центре, но все они утешительно преобразились в стоянки для машин. И еще при случае она могла сказать, что у нее погиб родственник: ее двоюродная бабушка Сьюзан погибла при воздушном налете в Лейк Дистрикт от шальной бомбы посреди совершенно мирного пригорода. Фрэнсис еще не достигла возраста, чтобы размышлять о последствиях, которые эта часто повторяемая со зловещими подробностями легенда могла оказать на ее эмоциональное развитие; свой яростный пацифизм и неколебимые политические пристрастия она относила за счет врожденной радикальности, а высокие мотивы своей веры объясняла скорее не детским неврозом, а тем, что недавно увлеклась новым товарищем, Майклом Суинсом.

Майклом она восхищалась. Он нравился ей и по другим причинам, а, будучи умной и добросовестной, она проводила бесплодные, тревожные и радостные часы в попытках разобрать и рассортировать свои чувства, и определить их подлинную ценность. Она придавала большое значение бескорыстию, что объяснялось ее молодостью, и сейчас, выстаивая здесь на продувном углу, на самом видном месте у городского универмага, с транспарантом и (подумать только!) двумя плакатами: на спине и на груди, взывавшими о мире во Вьетнаме и требовавшими запрещения всяческого оружия, ядерного и прочего, она вела многословный разговор со своей совестью, пытаясь выяснить, вправду ли она торчит здесь только из-за Майкла, или она стояла бы здесь в любом случае, ради самого дела. Что, — вопрошала она себя, — если бы ее попросил об этом директор просветительского центра для взрослых? Согласилась бы она тогда? Нет, ни за что не согласилась бы! Она высмеяла бы человеческий бутерброд с плакатами и нашла бы тысячи доводов против такой формы общественного протеста. Но, с другой стороны, это занятие не было совсем бессмысленным: ведь она и Майкл верили, что демонстрации нужны и приносят пользу — просто ее внутреннее нежелание торчать на глазах у всех взяло бы вверх, если бы ее не упрашивал сам Майкл.

Таким образом, она занималась правым делом по ложному побуждению. Может быть, побуждение было даже извращенным: ведь она не смогла бы отрицать, что делая вещи, которые ей не хочется делать, находит в этом болезненное наслаждение. Вот она останавливает прохожих, трясет коробкой для пожертвований, мозолит здесь всем глаза только потому, что кто-то другой считает такие действия правильными — нечто вроде стремления к самоуничижению и мученичеству. Она чувствовала себя так, будто раздевалась у всех на глазах. Ну, конечно, не совсем так, потому что от раздевания никому никакой пользы, а говорить людям об опасностях всеобщей войны — полезно. Значит, по крайне мере, можно утверждать, что заниматься правым делом из ложного побуждения лучше, чем заниматься неправым делом из истинного побуждения. Разве не так? Впрочем, родители ее говорили, что занятие это в любом случае бестолковое, и что одному человеку никогда не удастся переубедить несознательных покупателей. Господи, подумала она, внезапно омрачившись, я, пожалуй, делаю это просто назло родителям! Тут, чтобы отвлечь себя от гнусного подозрения, она ступила вперед и спросила угловатую, худую женщину, что та думает об американской политике во Вьетнаме.

— О чем? — сердито переспросила женщина, досадуя, что ее остановили посреди улицы, и когда Фрэнсис повторила вопрос, посмотрела на нее тупым взглядом и пошла дальше, не сказав ни слова. Фрэнсис стала привыкать к подобной реакции, которая ее уже не так обижала, как с утра; даже стала находить такую реакцию забавной. Она подумывала, не пойти ли ей в универмаг вслед за Майклом, который пытался там убедить управляющего отделом игрушек не продавать автоматы, бомбы и линкоры. Она всё раздумывала, но когда один противный тип в полотняной фуражке харкнул на мостовую прямо у ее левой ноги и проворчал что-то о бездельниках-студентах, из-за которых порядочным людям пройти негде, решилась окончательно: свалила в канаву бутерброд из плакатов, свернула транспарант и вошла через дверь-вертушку в уютное тепло. Погода в эту Пасху была промозглой, и весна, обласкавшая уже всю Англию, о них, казалось, совсем забыла. Жаль, подумала она, что не устраивают больше пасхальных маршей: она бы пошла — ей нравилось быть в компании, но Майкл больше полагался на изолированные очаги сопротивления. Крылось же под этим лишь то, что он просто не любил мероприятий, организованных кем-то другим. Фрэнсис его за это не упрекала — Майкл был прекрасным организатором: просто поверить невозможно, как поддержали в студенческом союзе это дохлое начинание, ну, может быть, не совсем дохлое — ей бы не хотелось так выразиться — но не было в нем игры, и люди с меньшим чувством общественного долга, чем у нее, просто не стали бы заниматься такой скукотой. Какие прелестные зеленые чулочки на прилавке! Хватит ли у нее на пару? С чего это Майкла вдруг потянуло заняться детьми и насилием? Брат у него писал работу о насилии в телевизионных программах — вот, наверно, поэтому, подумала она. Она восхищалась его убежденностью и все же не могла забыть статью «Мирные игрушки», попавшуюся ей на глаза пару лет назад. Там говорилось, что невозможно заставить детей играть во что-то, кроме как в солдатиков и тому подобное.

Фрэнсис сразу же обнаружила Майкла в отделе игрушек, еще издали услышав его громкий напористый голос. Подойдя поближе, она увидела, что разгорается настоящий скандал, и если бы Майкл не выглядел так внушительно, когда устраивал скандалы, она бы струсила и удрала: но теперь она осторожно пристроилась подальше от спорящих. Майкл что-то доказывал человеку в черном костюме, наверно, управляющему (хотя она не имела понятия, что такое «управляющий») и женщине в плаще. Фрэнсис заметила, что мужчина уже терял терпение и говорил:

— Послушайте, молодой человек, не наше дело указывать покупателям, что им делать — мы здесь для того, чтобы продавать им то, что они просят!

А Майкл отвечал своими обычными доводами об ответственности и образовании, и необходимости когда-нибудь начать, а если так, то почему не здесь и не сейчас? Он уже разбрасывал листовки о насилии и несовершеннолетних преступниках, и сейчас предлагал каталог безобидных развивающих игрушек.

— Посмотрите только, — говорил он, — насколько привлекательнее эти деревянные зверюшки. Я уверен, что спрос на них будет ничуть не меньше, и они намного прочнее.

Но женщина в плаще только фыркнула и спросила, с каких это пор агенты торговых фирм стали рядиться в студентов университета, и если ему охота сбыть своих осликов и лошадок, пусть делает это по честному. Майкл и ухом не повел: он взял с прилавка самого отвратительного заводного урода — помесь автомобиля с самолетом, начиненного настоящими пулями, с ножами на колесах, бомбардировщиками и Бог весть чем еще в его нутре. Фрэнсис вспомнила эту модель — «Разрушитель Десперадо», так ее называли — из телевизионной кукольной программы.

— Вы только взгляните на эту страшную штуковину, — убеждал Майкл управляющего, — вот нажал на кнопку, и чуть не отрубил себе палец: машина вдруг выстрелила наружу какой-то частью — как по вашему, что происходит с умами детей, когда они забавляются такими игрушками?

— Это очень хорошая модель, — ответил управляющий умело наигранным голосом, в котором звучали нотки обиды и огорчения, — это прекрасная модель, и вы не поверите, каким спросом она пользуется, несмотря на цену. Это вам не импортная дешевка. Сами видите — отлично сделанная игрушка. Смотрите, — он выхватил монстра у Майкла из рук и нажал на другой рычажок, чтобы продемонстрировать катапультирующий механизм.