Когда отец сошел вниз, в кухне он уже никого не застал; штора была опущена, ставни прикрыты. Он налил полстакана воды, растворил кусок сахару и таблетку аспирина. Выпил, взял свою полотняную каскетку и направился в сад.

Мать сидела на скамье. Рядом с нею стояла большая корзина со сливами, она брала сливы по одной, вынимала косточки и вырезала гнилые места. Обрезки она бросала в салатницу, которую пристроила на коленях, а хорошие сливы опускала в большую кастрюлю, стоявшую у ее ног. Когда отец подошел, она обчистила нож о край салатницы и переставила ее на скамью. По взгляду жены отец понял, что она хочет сообщить ему что-то важное.

Он остановился. Тишину нарушало только жужжание ос, привлеченных сливами. Мать молчала, и отец спросил:

— Собралась варенье варить?

— Да. Жюльен нарвал слив перед уходом.

— Косточки не выбрасывай. Они, когда высохнут, хорошо горят.

— Знаю.

Снова молчание.

Отец переступил с ноги на ногу.

Мать поднялась и сказала:

— Тут Мишлина приходила.

— Вот как! А я и не слышал, хотя и не заснул ни на минутку.

— Она не входила… Очень торопилась… И не велела тебя беспокоить.

У отца сжало горло. Он с трудом выдавил из себя:

— Ну что там у них?

Мать замялась, опустила глаза, потом подняла взгляд на отца и прошептала:

— Они арестовали Поля.

Отец невольно сжал кулаки. Сделал несколько шагов, остановился, постоял в нерешительности, потом вернулся к жене и проворчал:

— Кто это «они»?

— К ним пришли два жандарма и несколько партизан. Она немного помолчала, прежде чем ответить, но слова эти выпалила одним духом, будто испытывала потребность поскорее от них отделаться.

— Ну и ну, — пробормотал отец.

Старик почувствовал себя беспомощным. Он с утра со страхом ждал этого известия, и все же оно ошеломило его.

— Надо что-то делать, — сказала мать. — В конце концов, ему могут поставить в вину только одно: торговлю с немцами… Но это ведь еще не преступление.

Она сказала именно то, что хотелось выкрикнуть отцу. Но сказала она. Без всякого гнева. Только в глазах у нее что-то вспыхнуло, будто она хотела добавить: «Жаль мне тебя, бедняга… Ведь это твой сын».

— Но я, я-то что могу сделать?

— Ничего… И Мишлина это понимает. Но она подумала, что сообщить тебе все же нужно… И еще подумала, что ты, быть может, сходишь к Вентренье. Говорят, он теперь возглавляет муниципалитет.

Отец вздохнул. Он представил себе Вентренье в мэрии. Попытался вообразить тамошнюю атмосферу. После того, что он собственными глазами видел утром в городе…

— А я, — сказала мать, — я подумала, что, может, Жюльен… Ведь если его невеста знает людей из Сопротивления…

Она умолкла. У отца перед глазами заплясали тысячи черных точек. Он без сил опустился на скамью.

— Тебе нехорошо? — всполошилась мать.

— Ничего… Сейчас пройдет.

— Может, принести воды?

— Нет. Я только что принял таблетку.

Он снова вздохнул. Просить коммунистку вступиться за Поля? Нет. Об этом и думать нечего.

— Ты сказала Мишлине, что…

Он так и не смог выговорить это слово. Но мать, должно быть, поняла, потому что быстро сказала:

— Я только объяснила, что Франсуаза участвовала в Сопротивлении.

— А что она на это сказала?

— Ничего… Только плакала…

Мать села рядом с мужем. Летний зной внезапно словно сгустился. Ветер стих. Утомленные деревья гнулись под тяжестью полуденного жара. Насекомых вроде бы уже не было, осталось только непрерывное гудение, слившееся с гнетущей тяжестью душного дня. Одни лишь осы не сдавались. Надоедливые, без передышки звенящие у самого лица. Они садились на руки матери, когда она неподвижно складывала их на переднике.

Рассеянным блуждающим взглядом отец уставился на затененную листвой дорожку, но ничего не видел. В голове было пусто, только монотонно, как жужжание мух, звучали одни и те же слова:

«Они не захотят… Они ничего для него не сделают. Ничего…»

Мать приготовила салат из помидоров, сварила зеленые бобы, которые росли у них в огороде, и открыла большую банку с кроличьим паштетом собственного приготовления. Соседка одолжила ей несколько яиц, чтобы она могла сделать крем из банки сгущенного молока и американского шоколада, который принес Жюльен. Если бы не хлеб, то обед был бы не хуже довоенного. Отец два или три раза приходил с огорода поглядеть на еду, принюхаться.