Ответом ей был такой испепеляющий взгляд, что она очень пожалела о последнем вырвавшемся у нее слове.

— Ты, Аринка, язычок-то попридержала бы! — посоветовала ей Надя Власова. — Восточные люди — они горячие!

— Да какой он восточный? Полукровка! Метис! У него мамаша русская, а отец то ли кореец, то ли китаец, а может, вообще какой-нибудь из наших… бывших… Киргиз или казах.

— Это не имеет значения, — покачала головой Надя. — Честно говоря, я таких красивых людей вообще еще не встречала.

— Можно подумать, что ты очень много повидала за свою многотрудную пятнадцатилетнюю жизнь, — усмехнулась Дробышева.

— Много не много, а телевизор регулярно смотрю, журнальчики модные разглядываю и в Интернет, бывает, выхожу! Вот честное слово, по Сеймуру Исмаилову Голливуд плачет! Слышь, Людмилка, — Надя обернулась к Павловой, — как он тебе?

— Кто? — переспросила Люда, хотя прекрасно поняла, о ком идет речь.

— Кто-кто!! Ясное дело — Исмаилов! Как он? Чего говорит?

— Ничего не говорит. Молчит.

— А ты?

— Что я?

— Сама с ним поговори!

— Я?… А о чем с ним разговаривать?

— Ну… Придумай что-нибудь! Попроси химию списать.

— С ума сошла! Мы же уже по учебнику десятого занимаемся! — возмутилась Люда и почему-то покраснела.

— Да это я так… К примеру… — с досадой махнула рукой Надя. — После химии русский будет, так ты можешь, например, спросить, как он знаки в упражнении расставил. Русский нам одинаково преподают: программа одна и та же.

— Может, им другое упражнение задавали… — засомневалась Люда.

— Вот и завяжи разговор: мол, то… да се… да ой-ей-ей… А я, мол, и не догадалась, что упражнения могут быть разными! Главное, не теряйся! Ты у нас девушка-краса, длинная коса! Мусульмане — они на таких ведутся!

— С чего ты взяла, что он мусульманин? — подскочила к Наде Дробышева. — Ты это точно знаешь?

— Ну тебя, Аринка! — рассмеялась Власова. — Это я так… Откуда мне знать, какого он вероисповедания! Может, он вообще воинствующий атеист!

После уроков к Люде домой опять заявился Пономаренко.

— Ну как Сеймур? — спросил он прямо с порога.

— Нормально, — ответила Люда.

— С кем посадили?

— Представь, со мной.

— Да ну! А почему?

— Ты же знаешь, что я с пятого класса одна сижу за партой. Других свободных мест нет.

Пономаренко Людино сообщение явно не понравилось.

— Могли бы и рокировку какую-нибудь провести! — недовольным голосом заметил он. — Посадили бы к Кондратюку, чтобы тот его сразу под свой жесткий контроль взял.

— Чего его брать? Сидит себе тихо — никого не трогает.

— И что, скажешь, не выступает?

— Говорю же, сидит тихо. Молчит.

Вова с трудом запихнул свое большое тело в кресло, сложил руки на пухлом животе и заключил:

— Это он пока молчит. Пока не привык.

— А что он обычно делает, ну… когда привыкает?

— Говорю же, выступает: высмеивает всех, издевается.

— Знаешь, Вова, — Люда с сожалением окинула взглядом огромную фигуру Пономаренко, плотно сжатую со всех сторон маленьким креслом, — если он смеялся над тобой, то… ты, конечно, извини, но он прав!

— Да? — Вова хотел резво вскочить, но изящная мебелина не позволила. Он еще пару раз дернулся и счел за лучшее остаться внутри кресла. — И это говоришь мне ты, которая… для которой… С которой я провел все свое детство. — Он не договорил и безнадежно махнул рукой.

— Да, Вовка, именно я это и говорю, и всегда говорила, что если ты не перестанешь трескать все подряд десять раз на дню, то над тобой будут издеваться все, а не только Исмаилов! И не вздумай мне ничего говорить про свои гены, — не дала она вырваться возражениям из Вовиной широкой груди. — Нормальные у тебя гены, как у всех. И родители у тебя нормального объема!

— Ты просто не видела мою бабушку, которая в Могилеве живет! — затравленно пролепетал Пономаренко, но Люду его жалкий вид не остановил:

— Сто раз уже видела ее фотографию! Забыл, что ли? Не будешь же ты всю жизнь предъявлять всем для оправдания портрет своей могучей бабушки из Могилева! В общем, так: с завтрашнего дня начинаем бегать по утрам! Мне тоже не повредит!

— Как это по утрам? Утром же в школу надо! — Пономаренко так огорчился, что пробкой выскочил из сжимавшего его кресла. — Утром — это я не согласен! Во сколько же надо вставать, чтобы бегать?