— Время ехать, — напомнил ему Шванеке.

Дойчман кивнул, продолжал стоять.

— Что-нибудь случилось?

— Да нет, ничего.

— Ты слишком впечатлительный, дружище, — усмехнулся Шванеке. — Слишком-слишком. Это ни к чему хорошему не приведет. Отключись, вот что я тебе скажу!

— Трое умерли на столе, а двоим пришлось ампутировать ногу, — как бы про себя произнес Дойчман.

Шванеке пожал плечами:

— И что с того? Когда мы шли в атаку под Орлом, рядом со мной бежал один. Понимаешь, осколком ему снесло полбашки, а он бежит с криком «ура». Бежит, кровища хлестает с мозгами вперемешку, а он бежит и орет «Ура!». Потом свалился, конечно. Так вот, нам тогда даже поблевать некогда было. Мы атаковали. Когда идешь в атаку, уже ни о чем не думаешь. Так что, приятель, отключайся.

— Это всегда удается?

— Учись! Вот что я еще тебе скажу: ты не был на фронте, вот поэтому тебя так и пробирает, хотя ты и врач и, насмотревшись на всякое, вроде бы должен и привыкнуть. Оно и понятно: здесь, на фронте, все по-другому, не так, как в больнице. Поверь мне, если я начну обо всем задумываться, мне только и останется, что пустить себе пулю в висок. Пару минут назад я задумался. И что? Это куда хуже, чем лежать мордой в грязи под ураганным огнем русских. И я дал себе зарок: никогда и ни о чем не задумываться, братец! Ладно, ты давай одевайся, и поехали… Домой, так сказать…

Чему-то усмехнувшись, Шванеке побрел к саням: широкоплечий, а сейчас в этом тулупе квадратный почти. Дойчман посмотрел ему вслед, и по лицу его мелькнула едва заметная, нерешительная улыбка. «Домой…» — подумал он. Вот когда я вернусь к Юлии, тогда и скажу, что я вернулся домой. А теперь? Домой? К кому? К Крюлю? Не задумываться ни над чем… Отключаться… Как это — отключаться? Человеку в двух шагах от тебя сносит полчерепа, он бежит с криком «ура», а ты должен об этом не задумываться? Не замечать этого?! Шванеке вот задумался, и выяснилось, что для него это хуже, чем лежать под ураганным огнем. Как эти люди будут жить безногими? Как жить, если ты даже ходить по-человечески не можешь? Домой… Куда? К Юлии? Или к Крюлю? Бред. Вернувшись в хату, Эрнст стал готовиться к отъезду «домой».

Обер-фельдфебель Крюль был по уши в работе. Перед ним на столе были разложены схемы траншей, которые предстояло вырыть, и он занимался тем, что отмечал красным цветом уже готовые участки. Карта была масштабом 1:2000. В результате его дотошных расчетов выяснилось, что 2-я рота прорыла на целых пятьдесят метров меньше положенного. Следовательно, план был недовыполнен несмотря на то, что всем были выданы кирки, лопаты, даже взрывчатку и ту использовали. Даже невзирая на 10-часовой рабочий день. В глазах Крюля это выглядело невыполнением поставленной задачи, чуть ли не вредительством. А с кого спросят? С него, с Крюля, разумеется. Пятьдесят метров недокопа! Он пересчитал все снова, но эти злополучные полсотни метров как были, так и остались. Судя по всему, оберлейтенант Обермайер пока что был не в курсе. И Крюль живо представлял, как явится пред светлые очи своего непосредственного начальника. Но сначала Крюль, как и все командиры его ранга, призвал к себе старших групп. И поскольку заодно решил пропесочить их и за неуклонно падавшую воинскую дисциплину, приказал всем одеться по форме: ну, там, при ремнях, в одежде по форме, при касках.

Перед тем как войти, унтер-офицер Петер Хефе, многозначительно посмотрев на своих коллег унтер-офицеров Кентропа и Бортке, покрутил пальцем у виска.

— Он сегодня явно в ударе, ребятки! Так что держите ухо востро — наверняка отправит нас потом сортиры драить!

Войдя в канцелярию, все трое, как полагается, доложили о прибытии сидевшему за столом обер-фельдфебелю Крюлю. Перед ним были разложены на столе схемы траншей.

— Ага! — звучно произнес Кентроп.

Крюль тут же взвился:

— Именно «ага»! Наверное, придется всю 2-ю роту распихать по богадельням. Вечно тащится в хвосте. Наверное, думают, что русские будут сидеть и дожидаться, пока 2-я рота изволит прорыть траншеи! Вот здесь…

Крюль кулаком стукнул по одной из схем.

— Вот здесь я все точно рассчитал — на целых 50 метров меньше положенного!

— А ты случаем не ошибся? — вкрадчиво осведомился Бортке.

Обер-фельдфебель побагровел:

— Вы не в кабаке, унтер-офицер Бортке, а на службе! И я требую…

— Заткни глотку! — рявкнул Петер Хефе, которому надоело это представление.

Сняв каску, он уселся на ящик и взял со стола Крюля несколько схем:

— Вот этот кусок можно рыть только по ночам. Когда светло, он у русских как на ладони.

— Ну и что?

Крюль выхватил листок из рук Хефе:

— Вон люди на передовой! Живут ведь как-то! И никто не обсирается от страха!

— На передовой они живут, уже зарывшись в землю. А мы еще только зарываемся.

— Но здесь не курорт!

— Не курорт, это точно. Зато мы для «иванов» — живые мишени. И легкие к тому же. День-деньской роем, роем, роем на глазах у них.

Бортке, по примеру Хефе, тоже снял каску:

— Может, ты как-нибудь сам выберешься к нам да поглядишь что к чему?

— Что-что?

Обер-фельдфебель даже невольно отпрянул, услышав такое.

— Отвечают за все старшие группы, — едва ли не ласково проговорил он.

Но над предложением Бортке призадумался. Да, с этими старшими групп нужно держать ушки на макушке.