Покончив с речью, Крюль пару раз прогнал личный состав до стены лагеря, пару раз уложил их в грязь, затем, велев подняться, дал команду разойтись. Правда, на четверых новичков сие не распространялось — те так и продолжали лежать ничком.

— Представляю, какая сейчас будет драка за краны с водой в умывальнике, — произнес обер-лейтенант.

— Да ну! — решительно не согласился гауптман. — На улице ведь дождь.

— Мне пару раз пришлось наблюдать это. Воображаю, каково — отпашешь как вол десять часов кряду, да еще и напиться негде, а по пути в казарму пожалуйте и песни горланить. Нет уж, увольте!

— Ну-у, Обермайер, — иронически произнес гауптман, сунув в рот сигарету и предлагая раскрытый портсигар своему подчиненному. — С чего это вы вдруг скисли? Я-то думал, что встречу здесь своего веселого приятеля по казино, такого, как прежде, а вы вздумали на меня скуку наводить. Помнится, в Витебске вы были другим.

— Верно, герр гауптман. Там, на фронте, я был на своем месте. А здесь? Я офицер, а не тюремный надсмотрщик.

Взяв сигарету из предложенных гауптманом, он дрожащими пальцами прикурил ее. Барт с нескрываемым любопытством смотрел на него.

— Вам жаль этих ребят?

— А вам нет, герр гауптман?

— С какой стати мне их жалеть? — Гауптман, чуть склонив голову, продолжил: — Всех до одного осудили справедливо.

Фриц Обермайер затушил только что прикуренную сигарету в пепельнице.

— Вы видели мою роту, герр гауптман, — сказал он. — Сто пятьдесят три пригнанных сюда и загнанных полутрупа, которых сейчас обрабатывает наш обер-фельдфебель Крюль за то, что они, видите ли, на целых семь минут опоздали. Справедливо осужденные! Взять хотя бы того, тщедушного, в первом ряду, видите? Так вот, это подполковник Ремберг, кавалер Рыцарского креста, он одним из первых дошел до Москвы. И вот на одном из оперативных совещаний он возьми да и скажи: мол, мы пропадем в этих бескрайних российских просторах, если вовремя не уберемся, то истечем кровью. И сказал — остановитесь, пока не поздно, иначе нас ждет катастрофа. Теперь он здесь. Потому что сказал им, дескать, все, точка, я не мясник, поэтому участвовать в этом не желаю. В Ставке были очень недовольны. И вот теперь он здесь песочек лопатит.

— Ну, раз не хотел быть мясником, пусть в таком случае песочек лопатит, — невозмутимо заявил гауптман. — В конце концов, лучше все же песок перекидывать, чем угодить в покойники. Или вы придерживаетесь иного мнения, обер-лейтенант?

Но обер-лейтенант, казалось, не слышал своего непосредственного начальника.

— Или вон тот тощий, как скелет, с лысиной во всю голову и в очках. Вон он как раз идет через двор, видите?

— А это кто такой? — осведомился гауптман. — Профессор д-р Эвальд Путкамер. Майор запаса. Он сказал, что, дескать, коричневая рубашка — парадная форма нового образца для кладбищенских могильщиков.

— Недурно, — ухмыльнулся гауптман.

— И здесь полным-полно людей схожей судьбы. Впрочем, что я вам объясняю — вы и сами не хуже меня знаете.

— И уголовников тоже, разве не так?

— Да, и уголовников.

— А к чему вы мне все это излагаете? — не понял гауптман.

— К тому, что не к лицу офицеру германской армии брать на себя роль тюремного надзирателя.

Гауптман Барт улыбнулся. Усевшись в единственное кресло, он выпустил струю сигаретного дыма к низкому потолку барака. Со стороны плаца даже через закрытое окно доносился крик обер-фельдфебеля Крюля — подходило время раздачи пищи.

— Как все мерзко, — произнес Обермайер.

— Да бросьте вы, — примирительно ответил гауптман. — Война вообще мерзкая штука. Да и мир не лучше — кому мы, солдаты, нужны, когда войны заканчиваются? Вам следует быть равнодушнее ко всему, не принимать все так близко к сердцу. Вот тогда у вас еще остается шанс не сбрендить. Советую не забивать голову тем, что кто-то из них кавалер Рыцарского креста, а кто-то — светило науки, что их наш обер-фельдфебель Крюль гоняет почем зря, что вид у них — как это вы выразились? — как у пригнанных и загнанных полутрупов?

Обер-лейтенант молча кивнул.

Гауптман Барт, тяжело поднявшись, зевнул, не удосужившись прикрыть рот, потянулся и оправил чуть съехавший набок кожаный ремень. Потом поглядел на часики на запястье и снова сладко зевнул. Золотые часы крепились на изящной белоснежной накрахмаленной льняной ленточке, поговаривали, что Барт ежедневно менял ее, чтобы постоянно оставалась белоснежной. Вполне могло быть, что все так и было, хотя, откровенно говоря, не очень-то вязалось с верзилой Бартом. Скорее уж это подошло бы командиру 1-й роты и дамскому угоднику обер-лейтенанту Вернеру. Барт, взглянув на своего подчиненного, вдруг увидел, как тот застыл перед ним по стойке «смирно».

— Прошу вас, герр гауптман, ходатайствовать перед вышестоящим командованием о переводе меня в действующую часть на фронт!

— Ах вот, значит, как? — насмешливо произнес в ответ гауптман. — Глядите-ка, оказывается, среди нас есть и герои! Ничего, сейчас убедитесь, что все ваши заявления в духе древнегерманских эпосов, как говорится, излишни.

Гауптман не торопясь залез в карман, достал оттуда напечатанный на машинке приказ и положил его на стол к другим документам.

— Вашей роте, 2-й роте 999-го батальона, в ближайшие дни предстоит переброска в Россию.