Таня заварила чай. Завтракали они молча, каждый был погружен в раздумья. И все же Дойчман понимал, что и он, и Таня думают сейчас об одном и том же: о близости, той степени абсолютной близости, которая только может возникнуть между двумя людьми. Может, оттого, что и для них с Таней настоящее воплощалось лишь в мгновениях, которым не было места в будущем? Может, оттого, что оба пытались втиснуть упущенное в прошлом и невозможное в будущем счастье в эту одну-единственную ночь и серое, едва брезжившее за окном утро?

— Ешь, Михаил, — услышал он.

Подняв голову, он увидел, как Таня улыбается ему, эта обычная фраза вместила в себя целый мир любви и стремление всю себя без остатка отдать ему.

Сергей Павлович Деньков, толкнув дверь, вошел в хату. Ни Эрнст, ни Таня не слышали, как он подошел. Его шапка, мех полушубка, брови побелели от инея. Захлопнув ногой дверь, он молча пустым взглядом уставился на сидевших за столом Таню и Дойчмана. Не отрывая от них взора, он стянул с головы меховую шапку и бросил ее на табурет. Потом улыбнулся, и у Дойчмана от этой улыбки похолодела спина: это была улыбка человека, которому явно не до улыбок, злая, ожесточенная, угрожающая.

— Доброе утро, — помедлив, произнес Дойчман.

— Доброе утро, — с сильным акцентом хрипло ответил пришедший Сергей.

Он смерил взглядом Эрнста — ни погон, ни знаков различия, ни оружия. Сразу после прибытия этого непонятного батальона в Оршу он радировал об этом в Москву и получил ответ: мол, речь идет о батальоне штрафников. Сергею были известны аналогичные подразделения Красной Армии. Они рекрутировались из отъявленных негодяев: преступников, убийц, врагов социализма. В мирное время они валили вековые деревья в сибирской тайге, работали на шахтах. Когда пришла война, им доверили защищать Родину, если, конечно, у них еще оставались силы держать оружие.

Посмотрев на Таню, он увидел лишь ее горящие глаза на побледневшем лице. Их взгляд объяснил Сергею все. Заметив темные круги под ними, он лишь горько усмехнулся в душе. Тут уже вопросы были неуместны — он понял, что между ними произошло…

Таня поднялась.

— Это Сергей, — ломким, придушенным голосом, едва слышно произнесла она. — Он крестьянин, живет в Бабиничах.

И тут же, повернувшись к Сергею, произнесла чуть громче:

— Это Михаил.

Сергей какое-то время молча продолжал смотреть на нее, а потом буднично, без эмоций бросил ей, не заботясь о том, что сидевший тут же «Михаил» поймет:

— Сучка ты!

И тут же, круто повернувшись, шагнул к двери. Дойчман вскочил. Растерянность первых секунд миновала.

— Стой! — решительно произнес он.

Это был уже не робкий, застенчивый и беспомощный Эрнст Дойчман, каким его знали все, в том числе и Таня. Неторопливо обойдя стол, он остановился перед Сергеем, холодно взиравшим на него.

— Чего надо? — недружелюбно бросил Сергей.

— Кто ты такой? — спросил его Дойчман.

Тот ухмыльнулся.

— Чего надо? — повторил он.

— Ты где живешь?

— В лесу, — медленно произнес в ответ Сергей.

— Так я и знал, — тихо сказал Дойчман.

— Что ты знал?

— Значит, ты…

— Что ты знал? — упрямо допытывался Деньков.

Секунду или две оба молча приглядывались друг к другу, потом Сергей кивнул:

— Да. Я — партизан.

Дойчман услышал, как стоявшая за его спиной Таня негромко ахнула, но поворачиваться не стал. Он неотрывно глядел в глаза Сергею, тот не отводил взора. Как же так? Этот неведомо откуда взявшийся русский открыто признался ему, немецкому солдату, в том, что на самом деле партизан. Что за история здесь разыгрывалась? И где — в немецком тылу? А может, все было вообще не так, как представлял себе Дойчман? А может, его заманивали в ловушку? Кто знает, может, он явился сюда не один, может, у дверей ждали сигнала еще с десяток товарищей Сергея? Нет, такого быть не могло — со стороны Днепра доносился грохот: саперы приступили к подрыву сковавшего реку льда. Занималось утро, оживлялось движение на мосту — глухо постукивая колесами по бревнам, двигались колонны войскового подвоза. С наступлением дня немецкие солдаты были повсюду. А перед ним стоял партизан, и, похоже, присутствие немцев его нисколько не пугало.

— Я — офицер Красной Армии, — пояснил Сергей.

И, помолчав, так и не дождавшись реакции Дойчмана, вдруг заговорил на безупречном немецком:

— Дело в том, что я пришел к Тане. Она — моя невеста. И вот я прихожу сюда и убеждаюсь, что эта верная мне девушка повела себя, как последняя сучка. Я с вами сражаюсь, а она…

Сергей не договорил. Голос его звучал бесстрастно, словно речь шла не о нем и его отношениях с Таней, а чем-то совершенно обыденном. И, повернувшись к Тане, он прошипел ей по-русски:

— Блядь!

Потом Дойчман уже не мог внятно объяснить свой поступок. Такое с ним происходило впервые в жизни, даже мальчишкой он не переживал ничего подобного. Размахнувшись, он изо всех сил залепил Сергею пощечину. Тот даже не шелохнулся. Дойчман повторил, сопровождая оплеухи криком:

— Два! Три! Четыре! Пять!

Ударив еще раз, Эрнст опустил руку и в отчаянии замотал головой.

— Всего, значит, шесть. Ладно, будем считать, что за каждую пощечину я уложу по одному немецкому солдату.