Дверь, громко заскрипев на ржавых петлях, вновь распахнулась, и в хату ввалился великан — Михаил Старобин.

— Товарищ лейтенант, — широко улыбаясь, объявил он. — С немцами покончено! Все! Конец! Можно выбираться из леса!

Только теперь он заметил Таню и, раскрыв рот от изумления, застыл на месте.

— Ты? — произнес он, опомнившись.

Когда Таня услышала это «ты», у нее по спине поползли мурашки. То, каким тоном Старобин обратился к ней, как произнес это «ты», означало не только гибель.

— Ну и как ты с ней намерен поступить, товарищ лейтенант? — спросил Старобин, отирая рукой вспотевшее лицо.

— А как мне с ней поступать? — вопросом на вопрос ответил Сергей.

— Она — предательница! — вдруг заорал Старобин, однако остававшиеся рассудочно-холодными глаза говорили о том, что возмущение его наигранно.

— Да… — с усилием произнес Деньков, — да…

— Вот что, ты отдай ее мне! — предложил Старобин.

Таня бессильно привалилась к бревенчатой стене. Эти четыре глаза, уставившиеся сейчас на нее, были самым страшным, что ей приходилось видеть в жизни.

— Не-ет! — в ужасе прошептала она. — Лучше уж сразу убейте, но только не это!

— Так отдаешь мне ее? — повторил Старобин вопрос. — Чего там, давай ее мне — к чему огород городить, предательница, а с предателями разговор короткий.

— Да, огород городить ни к чему, — медленно проговорил Деньков, после чего повернулся и вышел из хаты.

И в эту минуту немцы попытались нанести контрудар. Сил у них было маловато, зато ненависти и злобы в избытке. Как и инстинктивного стремления выжить, уцелеть. Несколькими зенитными и противотанковыми орудиями, самоходными артиллерийскими установками, связками гранат и в спешке собранными резервами они решили атаковать русских. Всем и каждому было ясно: если позволить русским на этом участке углубиться и дальше, то под угрозой окружения окажется значительная группировка немецких сил, что, в свою очередь, отразится и на всем фронте в целом. Пехотинцам в поддержку прислали даже силы люфтваффе: пикирующие и обычные бомбардировщики, истребители.

Советы отступили. Несколько их танков горели. Остальные вынуждены были отползти назад, еще раз подмяв под себя позиции немцев, потом они исчезли в лесах, из которых появились. Разгорелись ожесточенные бои за потерянные населенные пункты, бились не на жизнь, а на смерть, за каждую улицу, за каждый дом. Смелые и мужественные, однако совершенно необученные для уличных боев партизаны отряда Денькова несли тяжелейшие потери. Пока вновь не обрели безопасность, рассеявшись в непроходимых чащобах горкинского леса. Группа Старобина уцелела, уйдя за прежние позиции русских, они забрали с собой Таню.

Утраченные немецкие рубежи были вновь отбиты у русских. И все события последних дней представлялись просто кошмарным сном: появились откуда-то танки, пехотинцы врага, завязались бои, и вот их снова нет, исчезли, растворились в серой мгле наступившего дня, оставив после себя в качестве напоминания о битве лишь обгорелые бронированные чудища.

Крюлю повезло.

К началу контрудара немцев он лежал в мелкой снарядной воронке на нейтральной полосе. До этого он медленно пробирался вперед, где ползком, где короткими перебежками, согнувшись в три погибели, одолевая метр за метром, пока не нашел для себя подходящего укрытия. И, надо сказать, проявил недюжинное терпение и осмотрительность, причем исключительно вследствие страха. Он не решался и головы поднять, не то что броситься бежать наугад вперед, по примеру других. Нет, подобные жесты отчаяния были совсем не в его духе — он полз, замирал, снова полз. И это спасло ему жизнь. Когда русские танки и пехотинцы под натиском немцев стали отходить к себе в тыл, он просто-напросто в нелепой позе улегся в своей воронке, притворившись убитым. Время от времени до него доносились шаги, скрип снега и обрывки разговоров на непонятном языке. Но он лежал не шевелясь, он выдержал даже тогда, когда буквально в полуметре от него, лязгая гусеницами, проехал русский «Т-34», хотя готов был вскочить и броситься куда глаза глядят. Даже вопил от страха. От того самого страха, который парализовал его, глубоко засев в нем. И когда гул двигателей и лязг металла затих вдали, Крюль на самом деле мало чем отличался от настоящего убитого в бою солдата: маскхалат весь в крови, но это была не его кровь, а унтер-офицера Кентропа. Когда заговорила немецкая артиллерия, у Кентропа по зловещей иронии судьбы немецким снарядом вырвало половину грудной клетки, чуть ли не разорвав надвое. И он из последних сил все же сумел проползти несколько метров до воронки, в которой расположился Крюль, решив сделать привал после очередного этапа своего ползучего марафона. Крюль взгромоздил еще живого Кентропа на край воронки и некоторое время оставался в ней, прикрываясь мертвым телом унтер-офицера, потом, выждав некоторое время, пополз дальше.

И только когда русские наконец убрались и наступила долгая-долгая тишина, он решился поднять голову.

Над безлюдным полем спускались сумерки. Крюль, дождавшись ночи, пополз дальше. Боли в онемевших ногах не было, а еще за час до этого она казалась невыносимой. Теперь он был спокоен, страх уже не изводил его. Однако даже теперь не осмеливался подняться и добежать до первых немецких окопов. Он полз — и в конце концов добрался до них. А когда оставшиеся в живых бойцы штрафбата попытались его поднять, он не сумел устоять на ногах. Крюль не чувствовал ног.

— Что? Что же это такое? — выпучив глаза, бормотал он.

— Да ничего особенного, ты снова у своих, дружище! — успокоил его один из бойцов, поднося к его губам фляжку.

Отпив глоток, он понял, что это не вода, а шнапс. Огонь быстро растекся по жилам, и он снова попытался встать на ноги. Но они не держали его. Сутки — день и ночь — Крюль провел на холоде, и когда снова добрался к своим, оказалось, что он отморозил их. Да так, что впоследствии одну ногу даже пришлось ампутировать.

Уцелели и Дойчман со Шванеке.

Когда русские танки скрылись из виду, уйдя в направлении Борздовки, когда русские пехотинцы волна за волной устремлялись на запад, оба забрались в глубь леса и спрятались в довольно глубоком овражке, предварительно очистив его от снега.

— Ну вот, — отметил Шванеке, — дело сделано. Здесь можно будет и отсидеться.

— Сколько?

— Всю жизнь.

Шванеке пожал плечами:

— Сколько, сколько… Пока опасность не минует. Ты же видел, что русские прорвались, если будут действовать умно, то дойдут до Берлина…