Странное дело: Викраму казалось, что они говорят о чем-то совершенно ином. Ему казалось, что когда-то у них уже был такой разговор и сейчас они его продолжают.

— Все кругом сплетничают, — продолжала Нулани. — Не обращай внимания.

— Ты дружишь со стариком из дома на берегу, — сказал вдруг Викрам.

Понимая, что она сейчас уйдет, он хотел как-то ее задержать. Еще поговорить. Он что угодно сделал бы, лишь бы она не попрощалась и не пошла домой. Нулани помедлила, глядя на него. Викрам снова отметил, до чего же она бледная и уставшая, похоже, недавно плакала. На лбу у нее проступили мелкие капельки пота, а под глазами залегли тени. И цветка в волосах не было.

— Он уехал, — проговорила она безжизненно и перевела взгляд вдаль, туда, где море сливалось с небом.

Викрам думал, она что-то добавит, но Нулани только улыбнулась. Одними губами улыбнулась, а глаза остались грустными, и Викрам пожалел, что завел речь о приезжем писателе. Загнанный в тупик, он неловко ковырял землю носком ботинка. Нулани коснулась его руки:

— Не надо. Обувь испортишь.

Викрам замер.

— Мне пора. Надо приготовить для мамы чай с кориандром. Пока.

И она ушла.

Время ползло медленно, как гекконы по стенам дома. Каждый день Нулани приходила в дом на берегу и рисовала под неусыпным наблюдением Суджи. Он готовил что-нибудь вкусное, пытаясь хоть немного подкрепить девушку, дома все ее время уходило на заботу о больной матери. Тео не было уже три недели.

— Половина позади, верно? — Суджи ободряюще улыбнулся.

Но все напрасно: он видел, что тоска Нулани растет, а силы тают, как выгорает на солнце ее зеленая юбка.

— Твоей маме сегодня получше? — спросил Суджи.

От своей приятельницы он знал, что миссис Мендис очень слаба. «Сердце у нее разбито, вот что я вам скажу! — делилась с ним Терси. — Дочка-то за ней уж так ухаживает! А ей сына подавай. Всегда только о сыне и думала».

Джим Мендис прислал письмо. В тот день, когда оно пришло, Нулани птицей влетела к Суджи, до того ей хотелось поделиться новостями о брате.

— Он снимает дом с одним английским парнем! Они подружились! И он там тоже играет в крикет!

Суджи давно не видел ее такой счастливой. Нулани прочитала письмо вслух, Суджи молча кивнул. Джим Мендис не задал ни единого вопроса ни о матери, ни о сестре.

Тео тоже писал. Не надеясь, что почта дойдет, он все равно писал Нулани и Суджи. «Как я мечтаю поскорей вернуться», — снова и снова повторял он.

Рассказал, что каждый вечер зачеркивает число в календаре. Выразил уверенность, что она скучает по нему не меньше, чем он по ней. И, не сдержав улыбки, добавил, что всюду, куда бы ни посмотрел, видит ее лицо. Расстояние, разделявшее их, унесло его робость, и, доверив бумаге первые слова любви, Тео не смог остановиться.

После премьеры устроили прием — очень пышный и, наверное, очень важный, но тоскливый, потому что тебя не было рядом. Я думал лишь о том, как мне тебя не хватает, и пытался представить, что ты сказала бы об этих чужих, разодетых людях. Ты кинулась бы рисовать каждого. Где бы я ни оказался, я смотрю на все твоими глазами. Понимаешь, что ты со мной сделала? Да, кстати, я говорил, какие у тебя прекрасные глаза? А говорил, что совершенно не мог работать, когда ты устраивалась рисовать на веранде, в этой своей юбке цвета лайма? Я хотел, чтобы ты болтала без умолку и у меня была бы причина глазеть на тебя! А теперь ты так далеко. Вчера ночью проснулся в холодном поту: приснилось, что с тобой беда. Представь, я даже не сразу вспомнил, что Суджи рядом и приглядывает за тобой. Я доверяю Суджи как самому себе, и ты можешь во всем положиться на него. Я сказал ему, что мы собираемся пожениться. Ты не против, что я сказал? Уверен, что не против. Суджи желает нам только счастья.

Я и своему агенту рассказал о тебе. Вернее, он спрашивал, а я не мог не ответить. Он ведь знал Анну, понимаешь. Он видел, каким я был после ее смерти. И он был очень добр ко мне все эти годы. Он не мог не заметить перемен во мне и захотел узнать причину. «Ты совсем другой. Что с тобой случилось?» — спросил он. Я и рассказал. Не все, конечно, только малую часть. Не готов пока делиться тобой с другими. Но я все-таки признался, что в моей жизни будто включился свет. И этот свет зовется Нулани. Еще три недели, даже меньше, если не считать эту неделю, — и я буду дома.

— Я не могу вспомнить его голос! — Нулани была в отчаянии. — Его нет уже так долго, что мне страшно.

— А ты рисуй его, девочка. — Суджи и к собственной дочери не относился бы с большей нежностью. — Не теряй веры. Он скоро вернется, ничего не бойся.

И произошло чудо. Чуть успокоившись, Нулани вновь смогла услышать Тео и нарисовала его по памяти.

— Ага! — возликовал Суджи. — Сколько ты его рисовала — месяцы, месяцы! И работа не прошла зря. Сэр в точности как в жизни.

А потом неожиданно выяснилось, что миссис Мендис страдает не только от разбитого сердца. У нее обнаружили малярию. Доктор не согласился отправить ее в больницу. Сказал, что условия там плохие и желательно ухаживать за больной дома. Гораздо безопаснее для нее самой. Миссис Мендис осталась на руках у дочери. Нулани вместе со служанкой меняли мокрые от пота простыни и как могли боролись с недугом, пока бедную женщину било ознобом.

— Скоро, девочка, теперь уже совсем скоро сэр вернется, — приговаривал Суджи, взяв на себя заботу о еде для оставшихся обитателей несчастливого дома Мендисов.

К тому времени, когда в городе отметили первый случай малярии, Викрам был уже в тренировочном лагере Восточной провинции. Лагерь расположился в глубине джунглей, вокруг подземной пещеры, близ речки, что в сезон дождей выходила из берегов. Когда-то сюда тянулись паломники, а нынче земля бугрилась свежими могилами. Командир лагеря, немногим старше Викрама, сообщил, что здесь лежат в основном женщины и дети.