Шрифт:
— Какие еще будут пожелания? — спросил гарсон.
— Пока никаких…
— Обязан напомнить вам о времени отправления ночного поезда в Москву, — вокзальным диктором произнёс гарсон.
— Спасибо, спасибо… — сказал Ковригин. — Я слежу за временем…
— Моё дело напомнить, — сказал гарсон. — А то ведь у нас в час ночи проходит ещё поезд Уренгой — Алма-Ата, с остановкой, между прочим, в Аягузе…
— Учту, — буркнул Ковригин.
— Моё дело напомнить… — повторил гарсон.
Ковригин смотрел в белую спину гарсона, отправившегося к столику у дверей, и размышлял. Никакого дружелюбия и благорасположения в последних словах гарсона не было. Напротив, тот, похоже, был бы теперь рад, если бы Ковригин убрался из ресторана "Лягушки" и принялся готовить себя к дальней дороге. Пожалуй, он даже был намерен нагрубить клиенту. Ковригин встревожился. Не исключалось, что инспекция тритонолягуша Костика вышла малоприятной для столичного путешественника и привела к открытию в нём, Ковригине, и в его мыслях чего-то враждебного и опасного для заведения, а то и для всего Синежтура (или, скажем, для одной из влиятельных в нём сил).
Тревожно было Ковригину, тревожно… Но как развеять заблуждения Костика (или кого там?). Не оправдываться же перед кем-то в воздух? Дурные мысли полезли в голову Ковригину… Ещё и Аягуз ему подсовывали, как будто только два поезда и проходили мимо Синежтура по ночам!
Однако хариус и барабулька… Они ведь могли и остыть! Не остыли… Ковригину стало казаться, что вызванные (выловленные) его воспоминаниями рыбёшки будут ему сейчас противны, сотрут одну из иллюзий голодных лет, а может, и вызовут у него тошноту. Не вызвали. Оказались прекрасны (какие уж тут шкворчащие брауншвейгские колбаски с дымком!), улучшили настроение Ковригина, отвлекли его от дурных предчувствий…
Вспомнилось. Вот он, Ковригин, юнец, сидит в прокуренной Чайной посёлка Кордон, внизу под скалами — спешит к Енисею Казыр, вокруг за столами — шоферня с булыжного Чуйского тракта, ради репортажа надо добираться до золотого рудника в горах, а ему, разомлевшему, неохота вставать, он — сытый, но ещё от одного хариуса не отказался бы…
— До отправления поезда… — прозвучало в Ковригине.
— Да, да! — будто отвечая кому-то, вскочил Ковригин. И понял, как он отяжелел. Или, как его развезло.
— Вам не требуется помощь? — спросил гарсон.
— Какая ещё помощь! — возмутился Ковригин. — Сейчас — на пятнадцать минут в шахматный отсек, взглянуть на поступления, потом — прогреться на мраморной лежанке, выпустить шлаки, потом к вам за кружкой пива, и всё. Кстати, тогда и расплачусь.
— Все ваши расходы сегодня — за счёт заведения, — напомнил гарсон.
— Хотел бы оспорить это, но раз вы настаиваете, то конечно… — сказал Ковригин. — И — к шахматисткам!
Шахматный отсек был забит посетителями и зелёнотелыми (зелёнокожими?) игруньями, как интеллектуальных, так и гимнастических направлений. Может, потому и зал Тортиллы был нынче полупуст. Новую звезду из поступлений Ковригин обнаружил быстро, хотя при первом взгляде на неё и не выделил её из будто бы массовки на сцене. Но потом… Особенная, особенная, уверил себя Ковригин. Однако в чём была её особенность, сообразить не мог, кураж мешал. Заметил вблизи себя ответственного гарсона-консультанта. А ведь как-то Дантон-Гарик говорил ему, что никакого отношения к шахматному отсеку не имеет и к шахматисткам не заходит. Что же, теперь гарсон был отправлен сюда присматривать за ним, Ковригиным? Так, что ли? Сейчас же Ковригину захотелось надерзить гарсону, а может, и тритонолягушу Костику.
— Хороша новенькая-то! — сказал Ковригин. — Где её отыскали?
— Отыскали! — хмыкнул гарсон. — Сама припрыгала!
— И вместо кого же из выбывших она потребовалась? Не вместо ли Древесновой?
Гарсон ни слова не произнёс.
— А может, она Древеснова и есть? Только грим ей изменили…
Гарсон снова промолчал. Будто ждал чьей-либо подсказки.
— А вот мы сейчас сами спросим, — сказал Ковригин.
Ковригин руку поднял, пальцами пощёлкал ("Будто купчик загулявший в кабаке!" — успел сообразить), а новенькая повеление поняла, спустилась к его креслу и забралась Ковригину на колени. В глаза Ковригина влюблённо глядела. Нет, подумал Ковригин, это была не Древеснова. И не Хмелёва. И не байкерша Алина. И даже не почитательница дирижаблей Быстрякова (А с чего бы возникла в его соображениях Быстрякова, удивился Ковригин, он ведь и не видел её ни разу!).
— Ну, вы прямо Жар-Лягушка! — воскликнул Ковригин.
— Как это — Жар-Лягушка? — заинтересовалась новенькая.
— Бывают Жар-Птицы. Почему бы не быть и Жар-Лягушкам! Это ощущения моего тела! — заявил Ковригин.
— Повелитель! — рассмеялась новенькая. — А может, нам сразу — и в болото № 16?
— Почему бы и нет? — обрадовался Ковригин.
В кармане его задребезжал мобильный. По вредной привычке Ковригин поднёс телефон к уху и услышал:
— Мужик! Пошёл в баню! И немедленно!
И вот он уже грелся на мраморах восточной бани; потом исходил. Ожидаемого (и обещанного!) собеседника, какой мог бы открыть смыслы, вблизи не было. Может, тот отправился в серные купальни, по соседству?.. Проверить это предположение Ковригин не имел сил. Ему и на мраморах было хорошо. Побывал ли он с новенькой в водах болота № 16, вспомнить Ковригин не мог. Скорее всего, побывал, раз сидел теперь такой расслабленный… А может, и не побывал… Зачем-то взобрался на мраморный же стол в центре бани, для игр в карты и кости и для сосудов, улегся на нем, явилась простыня, тут же взмокшая на Ковригине, почувствовал, что стол начал потихоньку раскручиваться, услышал произнесённое где-то за стеной: "Скорый поезд Уренгой — Алма-Ата прибывает на второй путь…" но спуститься со стола не смог, а тот всё раскручивался и раскручивался, ускоряя обороты, и вот-вот готов был превратиться в воздушный корабль…
56
Выйдя из юрты, Ковригин понял сразу, что он в Аягузе. То есть не в самом Аягузе, а на рыжем всхолмье к югу от Аягуза.
Аягуз же стоял и дымил километрах в пяти от брошенной хозяевами юрты. Стало быть, доставлен был Ковригин сюда вовсе не на скором поезде Уренгой — Алма-Ата, проходившем ночью мимо Среднего Синежтура. Да и поезд этот наверняка ещё плёлся где-нибудь по дороге к Омску и не свернул пока на рельсы Турксиба. Занесло его, Ковригина, в окрестности Аягуза воздушным путём. Сам напросился. Назвал бы себя проезжим на остров Родос, грелся бы сейчас на родосском пляже. А его раскрутили на мраморном столе восточной бани и отправили в Аягуз. Не совал бы, дядя, нос, получил бы в дар поднос! Впрочем, и поднос можно было при надобности превратить в поднос-самолёт, экая трудность для обозостроителей, и отправить на нём несуразную личность от грехов подальше.