Торговали на Уйгурском рынке. А уже вечерело. На погоню за кочевниками ушло пять часов. Может, и больше. Но восточные базары шумят чуть не до ночи. Через пятнадцать минут Свиридова была в ореховом ряду. Присутствие здесь Дервиша она ощутила сразу, ещё и не увидев его. И это, несомненно, был Ковригин. Но прежде Свиридова обратила внимание на козлоногого мужика, набивавшего орехами рогожный мешок. Козлоногий обернулся, выкрикнул что-то на неизвестном Свиридовой языке и бросился, подпрыгивая и взлетая над гудевшими в проходах людьми, к выходу с рынка. При этом волок на плече два полных уже мешка.

— Сашенька, — спросила Свиридова, — как ты себя чувствуешь?

Ковригин взглянул на неё с недоумением.

— Ты меня не узнаёшь? — испугалась Свиридова. — Я Наташа Свиридова.

— Ну и что? — нехотя сказал Ковригин. — Копьём бесчувственным проткнул он шкуру сказочного вепря.

— То есть ты уже не Дервиш! — воскликнула Свиридова.

— Ну и что? — сказал Ковригин, и веки его готовы были склеиться.

Среди важных людей Джаркента к Свиридовой прибился удалец средних лет со светлым чубом георгиевского кавалера Иван Артамонович Поскотин, из семиреченских казаков ("Семиреки — вперёд!"), ныне фермер-коневод и производитель кумыса. В прошлое посещение Ковригиным Джаркента они познакомились и хорошо, именно с возгласами "Семиреки — вперёд!", провели время.

— Вашему Сашеньке, — сказал Поскотин, — следует отоспаться, а там посмотрим! Это же надо без толку прошагать двести километров!

Разместили Свиридову и Ковригина в бывшем Доме Крестьянина, отчасти перестроенном, имелись в нём теперь одиночные номера. Ковригин рухнул на кровать не раздеваясь и отправился в далёкие сны. Свиридова посидела над ним сострадательной матерью и расплакалась. Ей стало жалко себя. Что она гонялась за призраком любви? Никто её не любил, а все страстные её обожатели остались в сыгранных спектаклях.

В дверь номера постучали. Иван Артамонович Поскотин приглашал Свиридову в ресторан при гостинице. Ковригин спит, дышит ровно и будет почивать долго, а потому нет ничего дурного, если Наталья Борисовна перекусит и хотя бы полчаса посидит в обществе людей, кому Александр Андреевич Ковригин приятен. Свиридова капризничать не стала, выламываться перед людьми, пришедшими ей на помощь, было бы глупо, некрасиво было бы. Застолье шло весёлое. Повод вышел межгосударственный, и Свиридову дважды уговорили выпить. За успешное завершение поисков. И за таможенный союз с безвизовым режимом. И тут Свиридова скисла. Снова жизнь её и будущие дни представились ей горькими.

— Что с вами, Наталья Борисовна? — обеспокоился семирек Поскотин. — Я понимаю, и вы устали, и вы нервы потрепали в этом дурацком путешествии. Но теперь-то всё будет хорошо!

— Что хорошо? Что хорошо-то? — воскликнула Свиридова. — Ковригин будто и не человек теперь, а сухой листок, сдутый ветром с ветки, он невесомый и плоский, он вот-вот втиснется в щель другого измерения, а там и исчезнет.

— Ну, Наталья Борисовна, — заулыбался Иван Артамонович, — насчёт этих сухих листочков, невесомых и плоских, есть простое и верное средство. Мы пришли в Семиречье из Сибири, и уж конечно, в моём владении стоит хорошая сибирская баня по-чёрному. Заберём Ковригина, протопим баньку, и вы увидите, что Александр Андреевич вовсе не невесомый и не плоский. И ни в какие неведомые измерения он не упрыгает. Но непременное условие. Кто-то должен быть рядом с Александром Андреевичем, вдруг он, ослабший в походах, поскользнётся и свалится на пол. И конечно, кто-то должен потереть ему спину, иначе процедура оздоровления выйдет неполной…

— Что вы на меня так смотрите? — спросила Свиридова.

— А что в моём взгляде такого удивительного?

— Но я… — пробормотала Свиридова, — я же не банщик… Я этого не умею…

— Придётся вам, всеми любимая Наталья Борисовна, — улыбнулся Поскотин, — совершить подвиг. Впрочем, если нет желания, то и не надо. Банщицы найдутся. Но полагаю, что ваш подвиг… вышел бы и вам на пользу… А может, был бы вам и в сладость…

Между тем Свиридова позвонила Дувакину и сообщила, что Ковригин нашёлся и вроде бы идёт на поправку. О подробностях не рассказала, в частности о том, в чём состоит поправка Ковригина. Просила подумать, как Ковригина доставить в Москву. Ковригина несколько оживили банные процедуры и требовательно-ласковое участие в них Свиридовой, но он по-прежнему был слаб и, главное — странен, ему, наверняка, не повредило бы внимание столичного психиатра или психоаналитика.

— Да, задача… — протянул Дувакин. — Это ведь автобусом, а потом на поезде… Дня четыре в лучшем случае…

Ковригин, чистый, выбритый, приодетый в костюм Поскотина, и впрямь был странен. Говорил вяло и редко, о своём путешествии из Синежтура в Аягуз и далее в Джаркент вообще ничего не говорил и был будто бы чем-то важным недоволен. Это его необъявленное недовольство Свиридова переносила на себя. Причину его отыскивала в собственных действиях. Он её не просил, она пошла "потереть спину" без его на то согласия. Да, он не протестовал и будто бы ожил всерьёз. Но сейчас, убеждала себя Свиридова, что она была рядом с Ковригиным, что её не было. Нужды в ней у Ковригина не проявлялось никакой. И прилипшее к Свиридовой объяснение "без его на то согласия" не могло умереть в ней и мучило её. Однажды оно шепотом вырвалось из неё в присутствии Ивана Артамоновича.

— Вы, Наталья Борисовна, — покачал головой Поскотин, — своими сомнениями изведёте себя. Вы спасали человека и действовали, вспомним больничный термин, по жизненным показаниям. Просили вас об этом или не просили. Вы были Александру Андреевичу нужны… Тем более что он вас любит…

— С чего вы взяли…

— А тут и брать ни с чего не надо, — сказал Поскотин. — Тут и так всё видно. Бывают тропы прямые, как просеки, а бывают тропинки извилистые, с обидными тупиками, с вывертами в никуда, а и они приводят путников к местам, судьбою им назначенным…