— То есть ты даешь понять, — сказала Антонина, — что наше общество тебе малоприятно, ни прогуливаться с нами и вести светские беседы, ни потом телохранителем сопровождать нас в дремучем лесу ты не намерен?

— Человек не в настроении, — сказала Ирина, продолжая улыбаться, — зачем принуждать его к чему-либо, дорогая Тони? Тем более к непосильным подвигам…

"Она меня достанет этим "дорогая Тони"! — подумал Ковригин. — Хорошо хоть не произнесла "дарлинг" и не выплюнула жвачкой: "Вау!"

— И о чем же таком замечательном, — язвой усмехнулась Антонина, — уговорил тебя написать Дувакин?

— Мало ли о чём или о ком, — проворчал Ковригин. — Вам-то что? Ну, предположим, о Марине Мнишек и о царевне Софье, опальной сестре великого Петра.

— Блин! — громко то ли обрадовалась, то ли удивилась Ирина. — Да что всех заклинило на этой Марине Мнишек?

— Кого всех? — спросил Ковригин.

— Да хотя бы Натали Свиридову! Старушка, ей сорок уж, дорвалась до Марины Мнишек в "Годунове". И радуется.

— Какие ей сорок? — с легким (или нежным?) укором взглянула на приятельницу Антонина. — Ей тридцать три. Она моя ровесница.

— Извини, дорогая Тони, какая же ты старушка, ты ой-ой-ой! — Ирина, похоже, и не смутилась. — Я про Натали. Ей-то как раз сказали, что она наконец доросла до Марины Мнишек у Фонтана. Росла-росла и доросла. И она счастлива.

— Марине Мнишек, — хмуро сказал Ковригин, — которая в Самборе у фонтана, было пятнадцать лет.

— Ну, значит, она доросла как актриса! — выпалила Ирина и рассмеялась. — Меня ещё на свете не было, а какой-то влюбленный в неё шпендрик приносил ей пьесу о Марине Мнишек, он был бездарь и придурок, и в прыщах, она его выгнала с пьесой, а теперь вот доросла.

— Но ведь до Пушкина доросла! — заметила Антонина.

— От кого вы знаете про шпендрика? — спросил Ковригин.

— От Натали. От кого же ещё! Bay! — Ирина снова рассмеялась. — Она моя тётка. То есть она моя старшая двоюродная сестра. Но я с детства называла её тётей.

— Сколько же вам лет, извините?

— Мне? Мне… — тут Ирина быстро взглянула на Антонину. — Мне двадцать четыре…

— Но если вас в случае со шпендриком не было на свете, — сказал Ковригин, — выходит, что вам не более шестнадцати.

— То есть?

— Этот шпендрик был я, — сказал Ковригин. — То, что я бездарь и придурок, это справедливо, но прыщей у меня не было.

Антонина ерзала на табурете, желала, видимо, изменить ход разговора, и это Ковригина забавило. Хотел было пожалеть сестру, но передумал.

— А кто играл Самозванца? — спросил Ковригин на всякий случай.

— А этот… Гаврилкин, кажется…

— Но ведь Гаврилкин тенор, — удивился Ковригин. — Он же в опере у Мусоргского поёт Самозванца…

— А он и пел! — хохотнула Ирина. — Рядом с Натали всякий запоёт!

— Вы — дизайнер? — успокаивая себя, спросил Ковригин.

— Да! — не выдержав, воскликнула Антонина. — Ирина прекрасный дизайнер. С мировым уже именем. Совсем недавно мы работали в Крылатском. Там и познакомились. На Кубке Кремля. Нет, не теннис. Конкур. Конкур. Лошадки. Меня пригласили переводчицей. А Ирину экстренно уговорили стать курс-дизайнером…

"Ага, вот откуда кобылица-то возникла! — сообразил Ковригин. — Хотя какая тут логика?"

— Ты хоть знаешь, что такое курс-дизайнер? — спросила Антонина.

— Нет. Мне неведома тайна сия, — произнес Ковригин. Манерно произнес. Будто бы даже с высокомерием по отношению к курс-дизайнерам. И вызов явно был в его словах.

— На конкурном поле, — Антонина словно и не почувствовала его высокомерия, — все препятствия должны находиться на определённом расстоянии друг от друга. Как того требуют программа именно этого соревнования и необходимости разбега лошадей. И, естественно, соответствовать уровню современного дизайна.

— Лошадиного? — спросил Ковригин.

— Хотя бы и лошадиного! — хмыкнула Ирина.

— Не ехидничай, — нахмурилась Антонина. Но сейчас же и продолжила представление подруги: — Всё уж было готово в Крылатском. У нас теперь, имея в виду Сочи, вынуждены пускать пыль в глаза. А тут июльский ураган, почти торнадо, ты здесь сидел, у тебя не веточки не хрустнуло. В Крылатском же препятствия покорёжило. Бригаде дизайнеров дали неделю срок. И Ирина своими проектами порвала всех!

— Это с какого языка? С языка синхронных переводов, что ли? — спросил Ковригин. — И где теперь порванные в клочья?