— Естественно, из Франции, откуда же ещё! — воодушевился гарсон. — Если, конечно, посчитать, что Тамбов, Воронеж, Бешенковичи или там Конотоп — это и есть Франция. И никто их не завозил. Сами приплелись на запах и на шелест. Кто как. Кто на перекладных, кто на байдарках, кто прыжками, кто ползком на пузе. Лягушки!

При последних словах (или при последнем слове?) гарсона в водоёме произошло движение. Круглые листья, от лотосов ли, от виктории ли, поначалу показавшиеся Ковригину искусственными, ожили, задергались, между ними мелькнула чья-то пятнистая, коричневая с зелёным спина, а потом явилась Ковригину мордочка незнакомого ему зверька. Оглядев Ковригина, зверёк не спеша вылез на голубоватый бортик водоёма. Размером он был с нутрию, а обликом своим совершенно соответствовал синежтурскому драконцу с шестью лягушачьими лапами. Ковригин ощутил, что гарсон напрягся или даже перепугался.

— Это Костик, — сказал гарсон, успокаивая то ли себя, то ли Ковригина. — Наш смотритель. Тритонолягуш.

— Тритонолягуш? — удивился Ковригин. — Тритоны же маленькие… Сам держал в детстве…

— Тритонолягуш, — кивнул гарсон. И далее говорил шепотом, наклонясь к Ковригину: — Новая порода… Вывелась сама по себе и совершенствуется… Вы на Костика не обращайте внимания. Он сидит, размышляет. И наблюдает. Он добродушный, но внимательный…

И последовала история обретения человечеством (хотя бы и одними синежтурцами, и этого достаточно) новой породы животных. Юннат Харченков из семнадцатой школы (да, юннаты не перевелись) увидел в лесной луже искалеченного тритона, принёс домой, попытался спасти. Увы, всяческий интерес к жизни у тритона был потерян. И тогда просвещённый мальчик додумался снабдить страдальца компанией задорных, ещё не угнетённых бытом лягушек. Определить, какого пола искалеченный тритон, юннат не смог, а потому на всякий случай одарил его другом и двумя подругами. И подействовало. Тритон потихоньку ожил, стал столоваться вместе с лягушками, а до того пищи не принимал, принялся играть с ними, и в положенный срок из лягушачьих икринок, не из всех, конечно, а из некоторых, вылупились невиданных форм головастики. Юннат Харченков теперь моцартовский стипендиат в Самарском университете и, используя опробованную им методику, вывел там морозоустойчиво-вкусную породу свиновепрей, теперь уже с привычным набором конечностей.

Тритонолягуш Костик, сидевший во время рассказа гарсона в тихой задумчивости, припрыгал к столику Ковригина, посмотрел тому в глаза, чуть ли не утопив Ковригина в своих рыже-зелёных глазищах, произвел некие движения лапами, понятые гарсоном, и нырнул в водоём. Круглые листья (блюдца) покачались и притихли.

— Вы ему понравились! — радостно воскликнул гарсон. — Он не имеет ничего против. Вас допустят и к борьбе, и к шахматам, и даже в лабиринт.

— А если б не понравился?

— Могли бы отсюда и не выйти…

"Ничего себе, — подумал Ковригин. — Не зря, значит, были предложены живописные виды у водоёма. Такой у них фейс-контроль!" Ковригин почувствовал, что аппетит у него пропал.

— Пить что-нибудь будете? — спросил гарсон.

— Знаете, — сказал Ковригин, — всех этих мамалыг мой организм, пожалуй, не выдержит.

— Дозволено предоставить вам другое меню, — в почтении согнул спину гарсон.

В протянутом "другом" меню мамалыг и голубцов в виноградных листьях Ковригин не обнаружил, но ему показалось, что и здесь отношение к Франции имеют лишь слова "пти" и "гранд". Пти-харчо и Гранд-харчо.

— Думаю, думаю. Выбираю, — предупредил вопрос гарсона Ковригин. Сам же спросил: — А если бы вместо добродушного и внимательного Костика у вас под фонтаном проживали бы аллигатор или даже, помечтаем, амазонкская анаконда, и я бы им не понравился?

— Эти бы, — подумав, сказал гарсон, — суток трое дрыхли бы, переваривая вас. Вы длинный… И пропустили бы, куда не надо, всякую шваль. Нет, крокодилов и удавов у нас не держат. Копчёные крокодилы у нас в холодных закусках. Живые они — невыгодные. Серьёзные люди на своих ранчах-заимках заменили охранников — крокодилов на тритонолягушей. Они-то оказались зверскими сторожевыми животными. Причём и смышлеными.

— Замечательно, — сказал Ковригин. — У вас небось в меню есть лангет "Обоз-88", тава кебаб по-синежтур-ски и сосьвинская селёдка.

— Откуда вы…

— Я приехал в Синежтур в фирменном поезде.

— Понятно. Разочарую вас. Обозолангеты — в "Люке" при Башне. Для туристов. Сосьвинская селёдка — в "Империале". Атава-кебабы — "У Марины".

— У какой Марины? — насторожился Ковригин.

— У ясновельможной. А у нас сосьвинские раки. В пиве. Не хуже марсельских лобстеров. Сосьва — речка чистая. У нас там заготовители.

Аппетит сейчас же вернулся к Ковригину.

— А что вы сами пожелали бы предложить мне? — спросил Ковригин.

— У нас запрещено делать это, — сказал гарсон. — Но… Вам Костик не просто дозволил. Вы ему понравились. Это редкость. Вы называйте блюда. Я могу кивнуть. Вы меня поняли?

— Так. Закуски. Пиявки по-дуремарски. Фаршированные пармезаном и копчёные. Дуремар и пармезан вроде бы не были французами. Отставим, — сказал Ковригин. — Раки в пиве. Две гранд-порции. И миноги. Гарсон кивнул.

— Первое… — выбирал Ковригин. — Никаких супов-пюре… Ага!.. Уха стерляжья с каперсами по-монастырски… Подойдёт… Так. У вас, оказывается, завелись отбивные из свино-вепрятины?

Гарсон с явной тревогой взглянул в сторону фонтана.

— Действительно, — сказал Ковригин. — Эта свино-вепрятина кажется мне подозрительной. В Самаре, конечно, много чего изобрели. И по делу. Скажем, первыми создали Партию Дураков. И для них, вполне возможно, хорош метод юнната Харченкова. Но вряд ли он будет уместен для украшения меню вашего ресторана. Так что, откажемся от предложенного блюда.