«Скифы» опережают «Двенадцать» в печати, они опубликованы в левоэсеровской газете «Знамя труда» уже 20 февраля 1918 года. Блоковское стихотворение начинают сравнивать с пушкинским «Клеветникам России», он воспринимает эту параллель с удовлетворением. Хладнокровно же говоря, сравнение сильно хромает в содержательном отношении. Пушкинский памфлет написан с позиций имперских, государственнических, а пафос «Скифов» — скорее анархический. Общее в этих произведениях — их холодная риторичность. В обоих отсутствует авторское «я», уступившее место абстрактно-рассудочному «мы».

В техническом отношении «Скифы» безупречны. Пятистопные ямбы с мужскими окончаниями эффектно сменяются четырехстопными строками с окончаниями женскими: сначала удар, выстрел — потом его протяжное эхо. Причем в первых двух строфах метрический узор отличается от основного фона. В конце первой — пятистопная строка: «С раскосыми и жадными очами» — а в конце второй — трехстопная: «Монголов и Европы». После этих двух сложных аккордов риторическая инерция берет свое. Музыка, но монотонная. И слишком часто вступает барабан. Случай по-своему показательный: можно написать виртуозные стихи и без участия души. Причем обвинений в безвкусице не последует.

«Двенадцать» выходят в «Знамени труда» 3 марта 1918 года. Потом появится книжечка «Двенадцать. Скифы» с предисловием Иванова-Разумника. Два произведения, написанные почти одновременно, составят некое внешне-искусственное единство. И в советское время эти два «революционных» произведения долго будут восприниматься и трактоваться как тесно связанные. Из первого будет вырываться строка «Революцьонный держите шаг!», из второго — «…опомнись, старый мир!», прочие смысловые оттенки будут опускаться.

Но теперь-то, когда после создания этих вещей миновало почти целое столетие, стала очевидной нарочитость «светлого братского пира» и «варварской лиры». «Скифы», как и статья «Интеллигенция и революция», — не спутник великой поэмы «Двенадцать», а безэмоциональное приложение к ней. Не сбылось в истории России пророчество «Ех oriente lux» («С Востока свет»), утопической оказалась и «евразийская» идея. Как историко-литературный факт «Скифы» остаются в памяти культуры, но о какой-либо актуальности их в начале XXI века говорить не приходится.

На переходе от «Двенадцати» к «Скифам» с их автором происходит метаморфоза, для которой ввиду ее редкости нет привычного названия.

Утрата гениальности. «Сегодня я – гений…» – сказал о себе человек. А через два дня он уже такое повторить не смог бы. Рассудок его в полном порядке, он еще три года будет систематически заниматься умственным трудом: писать статьи, очерки, заниматься переводческой и редакторской работой, готовить к печати собственные произведения. Он, пожалуй, даже станет более общительным: из его поведения уйдут былые странности, иногда затруднявшие контакт с ним. Чаще станет шутить в разговорах, отдаст некоторую дань стихотворному балагурству, сочиняя забавные послания и экспромты, в которых будет похож на всех. Перестанут только рождаться лирические стихи, а именно они составляли основу блоковской жизни.

Тридцать первого января 1918 года на Офицерскую впервые приходит девятнадцатилетняя Евгения Федоровна Книпович. В два часа дня, что отмечено в записной книжке, а потом и в дневнике: «Евгения Федоровна. Черный агат. Шея. Духи». Этой девушке предстоит стать для Блока очень близким человеком — эмоционально не менее значимым, чем неотступная Любовь Александровна Дельмас. В дневниках последних лет немало лаконичных помет «ЕФК». Она станет своей в семье Блоков, ее примут и Александра Андреевна, и Любовь Дмитриевна. В присутствии матери и жены хозяин дома будет именовать новую знакомую по имени-отчеству или шутливо — «Е Эф Книпович». Общение на равных: не по годам умная и воспитанная девушка отлично разбирается в поэзии Блока, понимает и усваивает его мысли, он же заряжается от нее юной энергией, изучает на конкретном примере восприятие его творчества новым поколением.

Евгения Книпович проживет долгую жизнь, на исходе которой, в 1987 году, выпустит небольшую книжку «Об Александре Блоке», сдержанную по тону, без лишних признаний и подробностей. Как документ об интеллектуальной жизни поэта поста внушает доверие (чему не в силах помешать даже упорный «советский» акцент в речи мемуаристки).

С первой встречи Блок чувствует, что нашел собеседницу высокого уровня. Книпович вспоминает его слова: «Бывают разговоры такие (показал рукой вниз) и такие (показал прямо), а у нас с вами будет такой (и поднял руку вверх)». Действительно Блок тут же с удивительной внятностью и краткостью подводит итог своих отношений с Андреем Белым: «“Он другой – в жизни другой, здесья с ним не могу…” — “А тампо пути?” – спросила я, — “Даже не по пути, а один путь”». С не­многими Блок так раскрывается в разговорах.

А вот он позже говорит с Книпович о необходимом условии творческого полета: «Вы не должны честно относиться к жизни – это кадетское отношение, оно и во мне заложено, но его надо преодолевать. Если оно столкнется с главным, то надо думать – вот мое перебило – и обмануть себя не обманывая. Иначе нельзя – это и есть фаустовский путь».

Пассаж интересный во многих отношениях. Так аналитично и объективно Блок о себе прежде не говорил и не писал. Когда он был поэтом в полной мере, его мысль на пути к высказыванию всегда совокуплялась с эмоцией и в результате получалось нечто неотчетливое и многозначное. Неуместное вторжение поэзии в беседу, выплеск ее на журнальные страницы. Теперь же Блок достаточно определенно объясняет самый механизм взаимодействия искусства с истиной и моралью.