Шрифт:
Что же касается Гумилёва, то его творческие задачи, пожалуй, не требуют нарушения эстетических приличий: он как поэт вполне реализует себя в строгих формах. Зато как ценитель, как критик отдает должное мастерам противоположного склада. Он ценит блоковские стилистические нажимы, признается, что завидует строке из «Незнакомки»: «Дыша духами и туманами…» Блок ему взаимностью не отвечает, будучи настроен против самой гумилевской творческой стратегии.
А вот футуристы с их вызывающей «Пощечиной общественному вкусу» Блоку импонируют. Хотя они к нему отнюдь не почтительны. «Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Сологубам, Ремизовым, Аверченко, Черным, Кузминым, Буниным и проч. И проч. – нужна лишь дача на реке. Такую награду дает судьба портным. С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество!..» – говорится в знаменитом манифесте, под которым значатся подписи: Д. Бурлюк, А. Крученых, В. Маяковский, В. Хлебников.
Блок на футуристов не обижается. Он понимает язык гипербол, принимает игровой стиль поведения. Шутит. Мистифицируя Любовь Дмитриевну, извещает ее в письме (это еще весной, до заграничной поездки):
«В одной книге футуриста я нашел поэму, не длинную, касающуюся тебя. Вот она:
Бубая горя
Буба. Буба. Буба.
У меня для тебя есть маленькое яичко из белого кварца; когда я покупал его к Пасхе, и тебе, Бубе, купил».
Автор минималистской поэмы — Василиск Гнедов (в его книге «Смерть искусству» «Бубая горя» значится под номером девять, а последним, пятнадцатым номером помечена «Поэма Конца», состоящая из чистой страницы). «Бу», «Буся», «Буба» — домашние имена Любови Дмитриевны (Блок, в свою очередь, — Лала). Авангард, помимо прочего, имеет такой источник, как детский и любовный лепет (позже подобные прозвища станут называть «дадаистическими»).
У антитезы «акмеизм — футуризм» имеется персонифицированный вариант: «Ахматова — Маяковский». В творческом сознании Блока два поэта невольно пересеклись в конце 1913 года, когда масштаб обоих еще не был очевиден. Пройдет семь лет, и в октябре 1920 года Чуковский выступит с публичной лекцией «Две России: Ахматова и Маяковский». А Ахматова в 1940 году напишет стихотворение «Маяковский в 1913 году», где будет вспоминать «бурный рассвет» юного футуриста, с которым впервые встретилась в декабре заветного для нее года. В начале того же месяца этого поэта впервые видит и Блок – на представлении трагедии «Владимир Маяковский». Автор стихотворной пьесы сделал главным героем самого себя, сам поставил спектакль, сыграв в нем главную роль. Блок вскоре одобрительно отзовется о футуристах и в особенности о Маяковском во время своего публичного выступления.
Отношение же Блока к Ахматовой — особенное, отдельное от отношения акмеизму в целом. Осенью 1913 года судьба сводит их во время поэтического вечера на Бестужевских курсах. Оба предпочли это скромное событие пышному чествованию Эмиля Верхарна в петербургском ресторане [32] . К ним подходит курсистка и сообщает, что ахматовское выступление – после блоковского. Как вспоминала Ахматова полвека спустя: «Я взмолилась: “Александр Александрович, я не могу читать после вас”. Он с упреком в ответ: “Анна Андреевна, мы не тенора!”». Еще одна подробность: «Блок посоветовал мне прочесть “Все мы бражники здесь…”. Я стала отказываться. “Когда читаю: ‘Я надела узкую юбку… ’ смеются”. Он ответил: “Когда я читаю: ‘И пьяницы с глазами кроликов…’ – тоже смеются”».
32
Подробности вечера известны из выступления Ахматовой по ленинградскому телевидению 12 октября 1965 года, машинописная версия которого была опубликована Д. Е. Максимовым пол названием «Воспоминания об Ал. Блоке» (Звезда. 1967. № 12), потом вошла в двухтомник «Александр Блок в воспоминаниях современников» (1980), а впоследствии — в разные однотомники и двухтомники Ахматовой.
В записных книжках Ахматовой содержатся фрагменты воспоминаний, один из которых завершается пометкой. «Отрывок из книги, которая могла бы называться “Как у меня не было романа с Блоком”». Под таким заголовком эти фрагменты собраны С. А. Коваленко в пятом томе шеститомного собрания сочинений Ахматовой (М., 2001). Этими двумя небольшими текстами почти исчерпывается то, что Ахматова рассказала о своих отношениях с Блоком. Некоторые подробности и уточнения содержатся еще в «Записках об Анне Ахматовой» Л. К. Чуковской.
Что стоит за этим коротким обменом репликами? Сдержанная готовность Блока к диалогу с Ахматовой, причем на равных («мы», «тоже»), не более. Но и не менее. Воодушевленная этим моральным авансом, Ахматова ищет уже не случайной, а назначенной встречи.
Пятнадцатого декабря она приходит на Офицерскую. Разговор длится недолго, минут сорок. Ахматова уходит сразу после того, как домой возвращается Любовь Дмитриевна.
Что известно о разговоре? «…Я между прочим упомянула, что поэт Бенедикт Лившиц жалуется на то, что он. Блок, одним своим существованием мешает ему писать стихи. Блок не засмеялся, а ответил вполне серьезно: “Я понимаю это. Мне мешает писать Лев Толстой”». Переданная Ахматовой блоковская фраза войдет в разряд «крылатых слов». И еще, как подсказывает ахматовское короткое письмо, полученное Блоком 7 января 1914 года, он тогда сказал собеседнице: «Вы умеете писать, как хотите». Лестно ли это? Может быть, да. А может быть, похвала умеренная: художник высшего уровня все-таки создает то, что больше его первоначального намерения.
У Блока по уходе Ахматовой остаются четыре его книги, принесенные гостьей для надписей. На «Стихах о Прекрасной Даме», «Ночных часах» и втором томе мусагетовского трехтомника он просто пишет: «Анне Ахматовой» и проставляет цифру «1913». А на третьей, на обороте авантитула, – следующий текст:
Анне Ахматовой
«Красота страшна», — Вам скажут, — Вы накинете лениво Шаль испанскую на плечи, Красный розан — в волосах. «Красота проста», — Вам скажут, — Пестрой шалью неумело Вы укроете ребенка, Красный розан на полу. Но, рассеянно внимая Всем словам, кругом звучащим, Вы задумаетесь грустно И твердите про себя: «Не страшна и не проста я; Я не так страшна, чтоб просто Убивать; не так проста я, Чтоб не знать, как жизнь страшна».16 декабря 1913 Александр Блок
Живя в Царском Селе, Ахматова и Гумилёв снимают в Петербурге небольшую комнату в Тучковом переулке. Туда Блок относит все четыре книги, но ошибается квартирой. Ахматова получает дары с опозданием, тут же отвечает, что за стихи «глубоко и навсегда благодарна». Обрадовал ли ее этот мадригал, написанный испанской строфой «романсеро»? Розу в волосах носила, «пестрой шали» у нее не было: если и была, то желтая, как на портрете работы Альтмана, или же «кружевная», упомянутая в «Поэме без героя». Много лет спустя Ахматова посетует в своих записках, что Блок представил ее «по меньшей мере ведьмой», обнаружив в опубликованном черновом варианте послания слова «вы Демон» и заключив: «Да и самое предположение, что воспеваемая дама “Не так проста, чтоб просто убивать…” — комплимент весьма сомнительный».
Но все дело в том, что перед нами нечто большее, чем мадригальное обращение к женщине. Динамика стихотворения заключается в том, что от строфы к строфе женский портрет становится портретом Поэта как такового. Ю. М. Лотман проницательно заметил, что сочетание «жизнь страшна» перекликается с блоковским образом «страшного мира», что «подобно тому как в альтмановском портрете виден Альтман, а у Петрова-Водкина — сам художник, переведший Ахматову на свой язык, в поэтическом портрете, созданном Блоком, виден сам Блок». Да, перед нами своеобразный синтез двух поэтических миров, опыт творческого «сложения индивидуальностей», прибегая к формуле А. Белого.