— Злобай, — сказал я, — мне просто интересно. Ну, стукнул и стукнул, дело житейское. Как честный товарищ…

— Я НЕ СТУЧАЛ!

— Какой ты неотвязчивый, — сказал Недаш, поднимаясь. — Ну я их проинформировал в обмен на информацию о некоторых наших товарищах. Помолчи, Злобай. Жизнь наших товарищей уж наверное нам дороже, чем спокойный сон заезжих пижонов и приспешников.

— Чьи это мы приспешники? — подпрыгнул Фиговидец.

— Всегда найдутся эксплуататоры, дорого оплачивающие услуги умственных проституток.

— И всегда найдут демагоги, соскребающие дерьмо со всех окрестных жоп, кроме собственной!

— Шшшш, — сказал я и посмотрел на Злобая. — А ты, пожалуй, знал, что он так поступит. — Я перехватил руку Фиговидца, который намеревался нечто то ли сказать, то ли сделать. — Вот и разобрались. Давайте и правда пообедаем.

Застольная беседа быстро наладилась. («Чудеса, — сказал потом Фиговидец. — Он нас предал, и мы пьём с ним как ни в чем не бывало. И он с нами пьёт». — «Вижу, что у тебя небогатый опыт по части предательства». — «Да уж какой есть».) Вращалась она вокруг новых порядков на Охте и, разумеется, их вдохновителя.

— Как он тебе? — спросил Злобай.

— Он любой ценой хочет вернуться в Город, — сказал фарисей.

— Или, — добавил я, — он любой ценой хочет Город защитить.

— Что ты слушаешь Канцлера, он же параноик. — Злобай брякнул бутылкой. — Кто видел этих варваров?

— Ну, когда-то и про китайцев так говорили.

— Отрицать существование китайцев не могу, — признал анархист. — И вот встаёт вопрос: чего ж тогда китайцы дремлют, если варвары подпирают?

— Потому что они сами варвары, — сказал Муха. — Им не вредно.

— Потому что китайцы на севере, — сказал я.

— Ведь не в месяце пути этот север, — пробормотал Фиговидец. — Знаете, и в Городе ходят какие-то слухи…

— Классово чуждая болтовня, — фыркнул Недаш. — Варвары — только удобный предлог расправиться с сопротивлением беднейших слоев населения, заморочив их несуществующей внешней угрозой.

— Что там, за Большеохтинским кладбищем? — спросил я.

— Джунгли.

— А за Джунглями?

— Там Джунгли навсегда, — сказал Злобай. — Мы — последнее место на континенте, где теплится сознательная жизнь.

— Кофе, например, мы не сами производим.

— За морем, — согласился он, — сознательная жизнь, вероятно, теплится тоже. Канцлер тебе не говорил, что и море варвары могут выхлебать?

— На море ему плевать. Когда варвары выйдут к морю, от нас уже ничего не останется.

— Слушайте, нам ведь было пророчество! — воскликнул Муха. — Армагеддон-то не зря празднуется?

— Буржуазная обманка. Великий праздник единения в общечеловеческой борьбе со злом. Хорошо вам на Финбане мозги промыли.

— Знаешь, Недаш, и вас здесь неплохо обработали. — Я кивнул в сторону окна, из которого все желающие могли увидеть маленький парад: марширующих за взводом Национальной гвардии счастливых подростков. (Восторженные малышня и мамы в качестве зрителей.)

— В Городе ходят слухи, — задумчиво повторил Фиговидец, — но среди такой публики… правильно ты сказал, Злобай, параноидальной. Я знаю историков, которые боятся рассматривать варваров даже в качестве научной гипотезы, чтобы не прослыть кликушами. Городской совет мог бы профинансировать настоящую, полноценную экспедицию в те места, но…

— Канцлер мне сказал, что у варваров нет души. Это значит, от них не будет и привидений.

— Так вот откуда все эти тиры и стрелковая обязаловка! — Злобай хмуро взглянул на Недаша, потом — на меня. — А он не говорил, что у нас, у анархистов, душа тоже типа не на месте?

— Вот он и старается её вправить.

— Ну да, ну да. Травя нас сороковой статьей, собирая бульдозеры у Большеохтинского кладбища, истязая наших товарищей в подвалах Исполкома…

— Каковые товарищи, — злобно вставил Недаш, — несмотря на только что изложенное, предпочитают гибнуть поодиночке, выдаваемые на расправу собственным индивидуализмом…

— Постой! — Злобай нервно ткнул сигарету в пепельницу. — Ну при чем тут индивидуализм? Что ж ты на него как на врага бросаешься, едва рот откроешь? Личность свободна в своём волеизъявлении, в своих поступках, в самой жизни…

— Даже когда эта личность прямой дорогой прёт в Раствор?

— Существуют свобода воли и свобода выбора! В этом идея анархизма!

— Я защищаю живых людей, а не идею!

— Идеи, — сказал Фиговидец, — тоже не больно-то мёртвые.