Шрифт:
Суворину А. С., 26 июня 1899 *
2809. А. С. СУВОРИНУ
26 июня 1899 г. Москва.
26 июнь.
Я получил от Вас два письма * и ни на одном не было указано Вашего деревенского адреса. Хотел я писать в Скуратово, но усумнился; стал наводить справки, написал Константину Семеновичу * , наконец сегодня побывал в магазине — и вот пишу.
Прежде всего насчет школьных планов. Я выстроил три школы * , и считаются они образцовыми. Выстроены они из лучшего материала, комнаты 5 арш<ин> вышины, печи голландские, у учителя камин, и квартира для учителя не маленькая, в 3–4 комнаты. Две школы обошлись по 3 тыс., а третья, меньшая, — около 2 тыс. с немногим. Я пришлю Вам фасады всех трех школ, попрошу кого-нибудь снять фотографию; пришлю и планы со всеми размерами, взятыми, кстати сказать, не произвольно, а на основании инструкции, выработанной губернским земством. Только не стройте в этом году, подождите будущего лета.
Вы не ошиблись, мы продаем наше Мелихово. После смерти отца там уже не хотят жить * , всё как-то потускнело и пожухло; да и мое положение неопределенно, я не знаю, где мне жить, кто я, какого я звания человек, и раз нужно, чтобы я зимы проводил в Крыму или за границей, то надобность в имении устраняется сама собой и иметь его и не жить там было бы роскошью не по карману. И в беллетристическом отношении после «Мужиков» Мелихово уже истощилось * и потеряло для меня цену.
Покупатели ездят и смотрят. Если купят, то хорошо; а не купят — запру на зиму.
Теперь я пока в Москве. Хожу в «Аквариум», гляжу там акробатов, беседую с падшими женщинами. В Петербурге я был, но недолго * . Было холодно, скверно, и я не остался даже переночевать; приехал в пятницу и уехал в пятницу. Виделся с Алексеем Петровичем * .
Здоровье мое сносно, почти хорошо. Если бы мне разрешили остаться в Москве на зиму, то я, вероятно, пустился бы тут в какую-нибудь комерцию (с одним м); например, открыл бы книжный склад исключительно для провинциальной публики, т. е. не продавал бы, а только исполнял бы заказы, получаемые по почте, причем имел бы только одного артельщика, которого, кстати, заставлял бы и сапоги мне чистить. Но, увы, в Москве меня не оставят, погонят опять в болото.
Дня через 2–3 я поеду опять в деревню, но Вы адресуйтесь не в Лопасню, а так: Москва, Мл. Дмитровка, д. Шешкова. Тут у меня всегда есть кто-нибудь, и письма залеживаться не будут.
Анне Ивановне, Насте и Боре сердечный привет и пожелания всего хорошего. Хотелось бы приехать, повидаться, но не знаю, когда вырвусь к Вам — в июле или позже.
Будьте здоровы, покойны и веселы.
Ваш А. Чехов.
Пешкову А. М., 27 июня 1899 *
2810. А. М. ПЕШКОВУ (М. ГОРЬКОМУ)
27 июня 1899 г. Москва.
27 июнь.
Когда я писал Вам * , что Вы начали шумно и с успеха, то я вовсе не таил ехидного замысла — упрекнуть или подпустить шпильку. Заслуг я ничьих не касался, а мне просто хотелось сказать Вам, что Вы не были в литературной бурсе, а начали прямо с академии, и теперь Вам уже скучно бывает служить без певчих. Я хотел сказать: погодите год-два, Вы угомонитесь и увидите, что Ваш милейший «Фома Гордеев» решительно ни в чем не виноват.
Вы будете путешествовать пешком по России? Добрый путь, скатертью дорожка, хотя мне кажется, что Вам, пока Вы еще молоды и здоровы, следовало бы года два-три попутешествовать не пешком и не в III классе и поближе приглядеться к публике, которая Вас читает. А потом, через 2–3 года, можно и пешком.
Вы скажете, что вот, мол, чёрт, читает наставления. Да, это в ответ на наставление, преподанное мне Вами * — отчего я не живу в Ялте, а кисну в Москве. В самом деле, в Москве прескверно. Но уехать теперь же нельзя, есть кое-какие дела * , которые не хотелось бы взваливать на других. Уеду в Ялту, должно быть, около 15 июля. Буду сидеть в Москве на Мл. Дмитровке, гулять по Тверскому бульв<ару>, беседовать с падшими женщинами * и обедать в Международном ресторане.
Не приедете ли Вы в сентябре в Кучукой?
Жму крепко руку и желаю всего хорошего.
Ваш А. Чехов.
Чеховой М. П., 28 июня 1899 *
2811. М. П. ЧЕХОВОЙ
28 июня 1899 г. Москва.
Рогожи давно уже были посланы, но, вопреки моему приказанию, накладная была послана не на твое, а на мое имя — и Благовещенский вернул мне обратно в Москву.