— Только это. Твой приезд. Автобусокрушение.

— Я помню, как сидел там, — сказал Пирс. — Перед магазином в Дальвиде. Помню, сидел и пил кока-колу. Ветерок легкий дул.

Споффорд взглянул на него еще раз. Он не сразу понял, что Пирсу хотелось подтверждения этой детали.

— М-м, — сказал он.

— Помнишь?

— Нет.

— Такой легкий ветерок, — повторил Пирс.

Он сидел тогда и думал о Трех Желаниях, которые положены каждому; как он поступил бы со своими — пожелал здоровья, или благополучия, или любви, а третье желание — забыть, что первые исполнены. Он еще подумал: случись такое прямо сейчас, он, разумеется, и не узнал бы об этом, однако вся его новая жизнь проистекла бы из трех желаний, каковы бы они ни были.

— А сразу после этого, — продолжал Пирс, — на шоссе вышел ты со своими овцами. В соломенной шляпе и с посохом.

— С чем?

— С посохом, — повторил Пирс и нарисовал в воздухе кривулю. — Такая штуковина у пастухов.

Но Споффорд удивленно покачал головой:

— Нет. Быть не может. Никогда у меня такого не было.

— Да был же, — настаивал Пирс. — Один из твоих атрибутов. Il Pastor fido [93] {564} . Это же я точно про тебя знаю.

— У тебя, конечно, ума палата, — сказал Споффорд. — Я всегда тобой восхищался. Я горжусь знакомством с тобой. Но знаешь, бывает, что овца — это просто овца. Даже чаще всего.

Аркадия показалась до смешного приветливой: трубы и архитектурные украшения покрыты снегом, у ограды толпятся пушистые овцы. Вот кабинет, горит огонь в камине. Пирс поставил на пол коробку с машинописью так называемого романа Феллоуза Крафта — рукописью, которую он перетащил сначала в свой дом, а теперь сюда. На столе были разложены все письма, которые Феллоуз Крафт посылал Бонн Расмуссену на протяжении многих лет, самая толстая пачка — из последнего путешествия (на деньги Бонн) в Европу, десять лет назад: Пирсу предстояло повторить это странствие.

— Не знаю, что и сказать, — сказала Роузи. — Как ты думаешь это все завершить?

— Ты же знаешь основную идею, — сказал он. — Идею Крафта. Что мир — ну, реальность и все такое — изменяется. Время от времени наступает период индетерминизма, когда все возможно; и время перехода длится, пока не…

Он взял со стола коричневую почтовую открытку с видом на Карлов мост, отправленную из Праги в 1968 году, но, кажется, куда более старую.

— Пока не — что?

— Пока не найдется нечто. То, что существует или появляется только в это время. Камень, или эликсир, или то, что хотел найти Бони. А если оно не отыщется, мир перестанет меняться или никогда уже не перестает меняться, и умрет. Но всегда находилось. До сих пор.

— Крафт в это верил?

— Не знаю. Нельзя сказать, чтобы это он придумал. Такие истории бытуют по всему свету. Порой что-то потеряно, порой спрятано. Порой только невинному дураку и дано это найти.

— О. Работенка как раз для тебя.

— Я, конечно, дурак, — сказал Пирс. — Но где невинность? — А может, один из способов найти это, — спросила Роузи, — выяснить, что найти его невозможно?

— Конечно. Или выяснить, что «это» — не что иное, как его поиск. А также — история о странствии, которую еще долго будут рассказывать.

— Тогда ты принят, — сказала Роузи.

Пирс с глубокой неприязнью посмотрел на стопки бледно-голубых писем, хрупких, как пепел. Он взял одно из них: второй лист, ни даты, ни места.

— Можешь взять с собой и это.

Роузи вручила ему старый выцветший путеводитель в кожаной обложке, каких нынче не бывает: пожелтевшие страницы почти без картинок, мелкий шрифт размечен звездочками, стрелками, пульками и прочими значками.

— Ух ты, — сказал Пирс.

— Там полно Крафтовой писанины, — сказала Роузи.

Так и есть, четкие иссиня-черные примечания мелким почерком; чтобы разобрать их, Пирсу потребуется больше света, гораздо больше.

— А еще вот это. — Роузи сделала небрежно-щедрый жест. Маленькая книжка, тоже старое издание, отпечатано на частные средства. — Его жизнеописание.