Дом среди темных сосен, похожий на тот, в котором одиноко жил дед, — некрашеная и пыльная хибара, да только старику было на все наплевать. И тот дом, и дом вообще, как бывает во сне; и этот, в котором она сейчас лежит, тоже темный. В столовой — шкаф-горка, оклеенный изнутри обоями с узором из роз.

— Просто чашка, — сказала она. — Стоит в серванте. Старая. Не моя.

Такая старая — или просто долго не мытая, — что сверху на ободке темнеет пятно: глазурь стерлась от прикосновения губ.

— Ключ, — сказал Пирс.

— Целая связка, — отозвалась она. — На старой бечевке, висит на двери черного хода. Один большой, старый, черный такой, еще — маленькие, от чемоданов, еще — от часов и от шкафа, и все в одной связке. Один, наверное, от дома.

Пирс улыбнулся ей: молодчина.

— Теперь ты опять снаружи, — продолжил он. — Дорожка, ведущая от дома.

— Узкая, немощеная. Просто тропинка.

— И где-то там вода. Какая?

Она закрыла глаза.

— Море. — Темные, тяжелые буруны внезапно вздыбились в конце тропинки.

Пирс расхохотался.

— Море?

— Точно.

В списке Хильди еще оставалась, кажется, пара пунктов, но он не помнил точно.

— Хорошо, — сказал он и объяснил, что обозначали все эти объекты во внутреннем мире: дорожка к дому и деревья — прошлое и те, кто оказал на тебя влияние; чашка — любовь; ключ — знания и их применение; дорожка за домом — будущее. Вода — секс.

— Аллегория, — сказал он.

— Море, — повторила она и чуть посмеялась. — Но что это значит?

— Ну, — ответил он, лукавый психотерапевт, — а ты сама как думаешь?

Она потерлась головой о его грудь.

— Давай еще тест.

— Я больше не знаю. — Он обнял ее холодные плечи. — Лучше расскажу тебе историю.

Она придвинулась поближе:

— Историю.

— Историю о маленькой девочке по имени Роз.

— А-а.

— И о несчастьях, которые с ней случились.

— Эту я знаю.

— Да. Может, поможешь мне рассказать ее.

Она стала слушать; вскоре Пирс принялся стягивать с нее трусики большими пальцами; он все говорил, а она отвечала, но в то же время продолжала бродить по дому, который построила, и выискивала то, что там находилось, но не было им названо. Темные сосны затемняли окна, и море захлестывало берег.

Глухой ночью Пирс проснулся и обнаружил, что она тоже не спит. Может, ее бессонница и лишила его сна. Он видел, что она потянулась за сигаретами, пламя спички осветило ее плечи и опущенные глаза, как свеча освещает лица святых или ангелов на религиозных картинках.

— Что такое?

— Ничего. Грустно уезжать.

— Да.

— Такие красивые тут места. Я была здесь счастлива. В основном.

— Может, останешься? — спросил он. — Ну, то есть бывают же разные работы.

— Нет, — сказала она. — Исключено. — Откинула голову, тряхнула волосами, выдохнула невидимый дым. — Безнадега, бесполезно. No es posible.

Они поговорили еще. Он знал, что обязан о чем-то спросить, но что именно — не знал; а может, и знал (он должен был попросить ее остаться; прямо сейчас — чтобы она осталась здесь, хоть ненадолго, если ей некуда идти), но не поверил этому. Она выдохнула дым, он вкусил ее обожженного рта.

— Теперь поспи, — сказал он.

— Не могу.

— Хочешь горячего молочка?

— Ой, бя-а, издеваешься.

Потом она, кажется, уснула, но он не спал; лежал и изучал ставшие незнакомыми привычные очертания спальни, рубашечно-костюмных людей в шкафу, дверцу которого он забыл закрыть, огромный самоцвет дверной ручки. Невидимая свежая клякса его печати, impresa,эмблемы на стене. И позже, гораздо позже, или, наоборот, рано, когда ночные окна засеребрились, он услышал, как она плачет рядом; почувствовал, как матрас чуть содрогается от ее ровных всхлипов.

Потом был день. Она сказала, что проспала и опаздывает, Пирс не стал спрашивать куда. На скорую руку приготовил ей кофе. Полуодетая, она выпила кружку — кажется, вот-вот снова заплачет, — а Пирс искал ее ключи (они валялись на сиденье машины, где Роз их и оставила; память еще не прорвалась к ней через разгром вклинившейся ночи).

— Столько всего нужно сделать. Найти квартиру. Учиться. Вступительные сдавать, — говорила она. — Я как-то уж завалила тесты. Теперь нельзя. Ну, у них там курсы есть, я запишусь.