Она моргает глазами — правда, всего один раз.

— Ну ладно. Говори, что ты собиралась сделать с кольцом?

— Вернуть его. Я выполняла заказ. Я уже все объяснила вашим сотрудникам там, у дома миссис Лудицки… Причем не один раз.

— Вся квартира в твоих отпечатках пальцев.

— Я побывала у нее два дня назад. Она угощала меня чаем — отвратным, кстати. Может, расскажете, как она умерла?

— Лучше ты мне расскажи, Зинзи.

Ленивец покусывает мне плечи — если бы он мог, он бы ногами затолкал меня под стол. Намекает на мою бестактность.

— Ладно, — говорю я, отчего Ленивец впивается мне в плечо по-настоящему. Я дергаю плечом, чтобы стряхнуть его. — Давайте сообразим. Она скончалась у себя дома, в квартире. Ее застрелили? — Я почему-то отчетливо представляю себе старинный пистолет с надписью «Вектор» на стволе, хотя и понимаю, что это нелепо. — Зарезали? Ударили тупым предметом? Она подавилась черствым печеньем?

Инспектор Тшабалала продолжает играть с кольцом: то надевает на палец, то снимает, то зажимает в кулаке. Потом достает из сумки коричневую картонную папку и быстро распахивает ее. В папке снимки — много снимков. Она придвигает их мне под нос и внимательно смотрит, как я отреагирую.

— Вот ты сама и скажи! — говорит она.

В проеме парадной двери лежит тапка из овечьей шерсти. Носок весь в крови; кровь забрызгала стену и картину с кувшинками в рамке.

Пятно крови на стене; похоже, кто-то сползал по ней вниз на пол, оставляя за собой кровавый след.

Черный плащ в ванне; из душа тугой струей хлещет вода, отскакивая от пластика и лужи засохшей крови. Раковина в розовых пятнах.

Застекленная горка валяется на полу. Повсюду кровавые следы. Кто-то пытался уползти.

Осколки фарфоровых статуэток по всей квартире. Буквально везде! На телевизоре розовый зад херувима. С кухонного пола ласково улыбается отбитая голова Крошки Бо-Пип. Рядом разбитые в пыль овечки.

Миссис Лудицки сидит на полу, прислонившись к дивану. Ноги раскинуты в стороны в виде буквы «А». Голова запрокинута назад и вбок под неестественным углом. Если бы не морщины и не раны, можно было бы подумать, что она пьяна в стельку — девочка-подросток на домашней вечеринке перебрала коктейлей. На ней бесформенная шелковая блузка, пропитанная кровью. В нескольких местах блуза прорезана насквозь; видны бюстгальтер телесного цвета и многочисленные раны. На одной ноге тапка, вторая нога босая. Ногти покрыты лаком темно-лилового цвета. Глаза у нее открыты — холодные, остекленевшие, как у Крошки Бо-Пип. Прическа — корочка на крем-брюле — размазалась по подлокотнику.

— Да, теперь вижу, что она не подавилась черствым печеньем, — говорю я. Судя по всему, ее и не застрелили.

Тшабалала резко выдыхает сквозь стиснутые зубы и косится на дверь. Она постукивает по фотографии пальцем и говорит:

— Здесь не обычная кража! Семьдесят шесть ножевых ран! Судя по всему, ей кто-то мстил.

— У нее что-нибудь пропало?

— Мы попросили ее экономку внимательно все осмотреть… Она до сих пор в шоке. За что? Может, хочешь мне что-то сказать?

— Телевизор на месте? DVD-плеер? Украшения?

— Кольцо мы нашли у тебя в кармане, — ухмыляется инспектор Тшабалала.

— Я ее не убивала, — говорю я.

Она тянет паузу. Девяносто семь аллигаторов, девяносто девять, сто двадцать восемь…

— Не забывай, Зинзи, мы прекрасно знаем, на что ты способна, — говорит она наконец. Я ерзаю на дрянном пластмассовом стуле серого цвета. Сколько раз я уже слышала одно и то же — оскомину набило! Она перешла в нападение — значит, у нее абсолютно ничего нет.

— Инспектор, это противоречит конституции!

— Побереги болтовню для правозащитников, любителей зоолюдей.

— Скорее для Общества защиты прав животных.

— Что?

— Я имею в виду защитников прав животных. Собак, ездовых лошадей, кошек, лабораторных крыс. Есть еще принципиальные противники кастрации. Надеюсь, инспектор, вы просто не подумали. За расистские высказывания можно здорово поплатиться… Выговор в личном деле…

— Я только напомнила, что тебе уже случалось убивать.

— Мне дали срок не за убийство, а за соучастие в убийстве.

— Существо у тебя на спине говорит иначе.

— Он Ленивец.

— Он — твой грех. Знаешь, скольких людей я застрелила за одиннадцать лет службы в полиции?

— Если угадаю, что мне будет? Наградят медалью?

— Я подстрелила троих. Правда, всех не до смерти.

— Наверное, вам стоит чаще тренироваться в тире.

— Хороший полицейский стреляет не для того, чтобы убить, а для того, чтобы остановить преступника.

— А, значит, вот вы кто — хороший полицейский?