– Да, одну, - ответил я дрожащим голосом.

– Одну!
– Он удивленно покачал головой.
– А твой друг? Ну, тот, у которого ты живешь?

– Оривасий?

– Он твой любовник?

– Нет-нет!

– А я-то думал… Ну и что в этом такого? Ты же не Адриан. Кому какое дело, с кем ты спишь? Впрочем, если тебе нравятся мальчики, советую ограничиться рабами. Помни: в вашем положении вступать в близкие отношения с мужчиной своего круга небезопасно.

– Меня ни капельки… - начал я, но он продолжал, не слушая меня:

– Да, лучше всего рабы. Особенно кучера и конюхи.
– Его голубые глаза вдруг сверкнули, лицо на мгновение исказила злобная гримаса: он желал напомнить мне давнюю сцену на поляне в Макелле.
– Впрочем, поступай как знаешь. Во всяком случае, единственный тебе совет, единственное предупреждение - не только старшего брата, но и государя… - Тут он вдруг замолк и перевел дух: девушка сделала наконец свое дело. Она поднялась на ноги и, опустив голову, застыла рядом с ложем. Он подарил ей чарующую улыбку, а потом вдруг приподнялся и со всего маху ударил ее по лицу. Она откинулась назад, но не издала ни звука. Потом он подал ей знак, и она вышла.

С невозмутимым видом Галл повернулся ко мне и продолжил с того самого места, где остановился:

– …Ты ни в коем случае не должен водиться с этим колдуном Максимом. И так уже болтают, будто ты утратил веру. Я знаю, что это не так. Разве ты способен на такое? Ведь мы потомки равноапостольного Константина Великого. На нас лежит Божья благодать. Хотя… - Он зевнул и откинулся на ложе.
– Хотя… - повторил он еще раз и закрыл глаза. Я подождал еще минуту, надеясь, что он продолжит. Но он спал.

В опочивальне снова появились евнухи. Один укрыл Галла шелковым одеялом, другой убрал вино. Они действовали с такой невозмутимостью, как если бы то, чему я был свидетелем, происходило каждый вечер. Под пьяный храп Галла я на цыпочках выбрался из комнаты.

Приск:Я всегда считал, что Юлиан мог быть гораздо счастливее, будь он хоть чуточку похож на Галла. Вот кто умел пожить в свое удовольствие и не оставлял ни одной прихоти без удовлетворения. Как я ему завидую!

Либаний:По всей видимости, Приск нашел наконец свой идеал.

Через несколько месяцев после визита в Пергам Галл был низложен. Два года к императору шли из Сирии тревожные донесения относительно Галла. Небридий прямо заявил государю: если цезаря не отзовут, Сирию ждет гражданская война; о том же писал императору и Талассий в своем последнем письме.

Несчастливое стечение обстоятельств резко ускорило ход событий. Голод в Антиохии все усиливался. Чернь заволновалась. Потерпев неудачу с твердыми ценами, Галл решил как можно скорее бежать из Антиохии. В качестве предлога он объявил о намерении начать войну с Персией, хотя войск под его началом не хватило бы и для взятия выстроенной из ила египетской деревушки.

В тот день, когда Галл покидал город, сенаторы встретили его перед памятником Юлию Цезарю. Кроме них на улицы высыпала огромная толпа, но отнюдь не для того, чтобы попрощаться со своим цезарем: эти люди были голодны и требовали хлеба. Шум, который они подняли, был просто ужасен. Я это знаю - я был там и могу засвидетельствовать: это была самая разъяренная толпа, какую я только видел в жизни. Под рев рассвирепевшей черни цезарь и сенат, окруженные шеренгой гвардейцев с обнаженными мечами, обменивались ритуальными фразами, а толпа вокруг нас неудержимо напирала, тесня охрану. Даже Галлу стало не по себе.

В этот момент вперед вышел Феофил, наместник из Сирии, дабы обратиться к цезарю с речью. Феофил был прекрасным наместником, но не пользовался у горожан популярностью. Почему? Кто его знает: антиохийцы в общественных делах крайне легкомысленны. Если кровавый тиран остроумен, они готовы его обожать, а если их правитель - человек добрый, но косноязычный, он снищет у них лишь презрение. Именно так и случилось с Феофилом. Антиохийцы не ставили его ни в грош и всячески глумились над его речью. А тут еще голодная толпа вторила насмешникам громкими криками: "Хлеба! Хлеба!"

Все это время я внимательно наблюдал за Галлом. Сначала он, как мне показалось, растерялся, но затем на его лице заиграли отблески иных чувств: оно стало хитрым, даже коварным. Галл поднял руку, прося тишины, но толпа продолжала вопить. Тогда Феофил дал знак барабанщикам, и они, выбив яростную дробь, заставили чернь замолчать.

– Дорогой мой народ, - заговорил Галл, - ваш цезарь скорбит о вас всем сердцем, но он удивлен. Вы говорите, у вас нет хлеба. Как же так? Антиохия не испытывает недостатка в провизии. Житницы ломятся от зерна, которое запас для вас ваш цезарь.