Почему они так себя ведут? Не знаю. Нам вообще трудно их понять, даже тех, кто получил образование в Риме (со времен Юлия Цезаря римляне берут сыновей германских королей в заложники и приобщают их к цивилизации, но толку от этого никакого). Германцы от природы - буйные дикари, и в отличие от римлян и греков, которым война ненавистна, они на войне чувствуют себя, как в родной стихии.

Чтобы добиться у них какого-то авторитета, мне потребовалась максимальная строгость, и они научились меня уважать. Я многократно переходил Рейн и наказывал королей-клятвопреступников. Я был тверд. Я был строг. Я был справедлив. Постепенно они осознали: их земли по ту сторону Рейна мне не нужны, но всякий, кто вторгнется в Галлию, получит достойный отпор. Я приехал в Галлию, истерзанную войной. Когда я ее покидал, там царил прочный мир.

Третья, и последняя, зима, проведенная мною в Париже, оказалась в моей судьбе переломной. После встречи с Флоренцием моя связь с императором полностью прервалась: преторианский префект решил зазимовать во Вьене. Непосредственной связи с императором также не было. Хотя между мною и Флоренцием шла оживленная деловая переписка, лично с ним я более не встречался. Как-то раз я предложил Флоренцию провести со мной зиму в Париже, но он ответил отказом - по-видимому, он понимал, что в таком случае потеряет остаток власти. Хотя номинально я правил Галлией, Британией, Испанией и Марокко, мы с Флоренцием достигли негласного соглашения, по которому он управлял Галлией к югу от Вьена, а также Испанией и Марокко, а я - северной частью Галлии и Британией.

Елена чувствовала себя все хуже, и, когда наступили зимние холода, она и вовсе слегла. Боли все усиливались, и я обратился к Оривасию. Он не оставил никакой надежды: это опухоль в брюшной полости и все, что можно сделать, - это облегчить боль. И он рассказал мне о своем новом открытии - травке, настой которой снимает боль.

Общество Оривасия помогало мне отвлечься от мрачных мыслей. Приск также вносил свою лепту, хотя и не переставая грозился, что уедет домой: его жена Гиппия донимала его грозными письмами, да и сам он тосковал по Афинам, хотя и не подавал виду. У Приска вообще есть манера притворяться более черствым, чем он есть на самом деле. Общение с Евферием было для меня неиссякаемым источником знаний, но если не считать этих трех моих друзей, вокруг меня царила пустота. Начальник военного штаба Лупицин, присланный взамен Саллюстия, отличался невежеством и высокомерием, а с Сигаулой, командиром конницы, нам просто не о чем было говорить. Оставался еще Невитта, но этого блестящего офицера пришлось оставить в Кельне охранять рейнские рубежи.

В отчаянии я рассылал письма старым друзьям, уговаривая их приехать в Париж. Тем, кто увлекался охотой, я обещал чудесный климат и целые стада диких оленей. Друзьям-философам я расписывал Париж как крупный интеллектуальный центр - это была беззастенчивая выдумка. Единственными "интеллектуалами" в этом городе были галилейский епископ и его клир, от которых я старался держаться подальше. Никто не откликнулся. Даже Максим не смог приехать, хотя часто писал мне, пользуясь шифром собственного изобретения.

Как раз в это время, то ли в ноябре, то ли в декабре, мне приснился вещий сон. В тот вечер я диктовал черновые заметки, которые впоследствии легли в основу моих записок о битве при Страсбурге. Утомившись, я заснул лишь в третью ночную стражу. Поскольку все мои мысли были заняты одним предметом - битвой, сначала мне приснилась она. Потом, как это часто бывает во сне, картины боя исчезли, и я оказался в большом зале, в центре которого росло высокое дерево - как ни странно, я этому не удивился. Вдруг дерево упало, и я увидел, что между его корнями растет другое, молодое деревце. При падении старое дерево не задело его корней. "Дерево пало, - услышал я вдруг свой собственный голос, - теперь молодое деревце тоже погибнет". И от этой мысли я пришел в полное отчаяние, что не соответствовало значению случившегося. Внезапно я почувствовал, что рядом кто-то стоит. Лица было не видно, но казалось, я его знаю. Он взял меня за руку и сказал, указывая на деревце: "Не отчаивайся. Видишь? У этого деревца крепкие корни, и теперь, будучи в безопасности, оно будет расти еще быстрее". Проснувшись, я понял - со мною говорил мой божественный покровитель, Гермес.

Когда я рассказал свой сон Оривасию, он истолковал его следующим образом: Констанцию суждено пасть, а мне жить и процветать, ибо мои корни - во всевидящем Едином. Нет нужды говорить, что никто, кроме нас двоих, не узнал о вещем сне. Людей постоянно казнили за абсолютно невинные сновидения, а этот сон вряд ли назовешь невинным. Он был пророческим.

В декабре нашей спокойной жизни пришел конец. Из Британии пришла весть, что пикты и скотты, населяющие северную часть острова, грозят перейти границу. Наш наместник настоятельно просил подкреплений. Мое положение стало еще более затруднительным. Солдат у меня и так было в обрез, причем повсюду ходили упорные слухи, что лишь только император выступит против персов, цезарю Галлии не оставят ни одного солдата. Между тем Британия представляла для нас особый экономический интерес: германское нашествие разорило галльских крестьян, и до нового урожая мы могли рассчитывать только на британский хлеб.

Я собрал совет, на котором было решено немедленно отправить в Британию Лупицина. Это был бесспорно талантливый полководец, но мы так и не смогли окончательно решить, какая черта в его характера преобладает - алчность или жестокость.

В тот самый день, когда Лупицин ступил на британский берег, в Париж прибыл с посланием от Констанция императорский государственный секретарь, трибун Деценций, в сопровождении целой свиты законоведов и чиновников финансового ведомства. Прежде чем проследовать ко мне, он на несколько дней заехал к Флоренцию во Вьен. Я счел это оскорбительным: прибывающие в провинцию должностные лица сначала обязаны засвидетельствовать свое почтение цезарю.

Дальняя дорога утомила Деценция, и я позволил ему огласить послание государя сидя. Дружелюбное по тону, оно содержало безапелляционные требования: я должен отправить Констанцию мои лучшие легионы - эрулов, батавов, кельтов и петулантов, а также по триста человек от всех остальных. Все воинские части должны были незамедлительно выступить в Антиохию, чтобы успеть к началу весенней кампании против персов.

Когда Деценций умолк, я произнес как можно спокойнее:

– Итак, государь требует немногим более половины моей армии.