Маленький внутренний дворик пестрел цветочными клумбами и горшками с деревянной обшивкой. Там рос китайский плакучий вяз, вертелся флюгер в форме летящего гуся, у белой стены дома, залитой солнцем, цвели красные пуансеттии. «Сплошной кич», — прозвучал у меня в ушах голос матери. Но нет, это был милый дворик, милый и трогательный, как сама Клер Ричарде с ее улыбкой — робкой просьбой о любви. Такой же милой и трогательной была ее спальня, куда вели открытые застекленные двери: клетчатое покрывало на низкой двуспальной кровати из сосны, старый шкаф в углу, сундук, лоскутный коврик.

Вернувшись в коридор, я увидела Клер и Джоан, склонившихся над моей папкой.

— У нее были невероятно тяжелые времена, — говорила Джоан моей новой приемной матери. — В одной из семей ее чуть не застрелили…

Клер Ричарде покачала головой, не веря, что кто-то может выстрелить в ребенка.

Ванная будет моей любимой комнатой, это я уже поняла. Розово-голубой кафель, положенный еще в двадцатых годах, дымчатое рельефное стекло дверных створок — лебедь, плывущий среди зарослей осоки. В лебеде было что-то давно и хорошо знакомое. Где-то в наших с матерью жилищах уже был лебедь на стекле? Вдоль края ванны тянулась полочка с разноцветными флакончиками, баночками, мылом и свечами. Открывая баночки, я нюхала их содержимое, мазала на руку. Хорошо, что шрамы почти зажили, — впечатлительной Клер Ричардс не придется смотреть на пульсирующие багровые рубцы.

Направляясь к другой спальне, я слышала, как они продолжают обсуждать мою жизнь.

— Она очень способная девочка, я уже говорила, но много пропустила в школе — понимаете, все эти переезды…

— Наверно, репетитор поможет?

Моя комната. Сосновая двухъярусная кровать — наверно, на случай, если кто-то из гостей останется на ночь. Пестрые старомодные покрывала ручной работы с вязаными кружевами по краям. Ситцевые шторы, тоже с кружевами. Сосновый стол, книжный шкаф. На стене гравюра Дюрера в тонкой сосновой рамке — кролик. У него был испуганный вид, четко прорисованная взъерошенная шерстка. Словно он ждал, что сейчас произойдет. Невозможно было представить, как я буду въезжать в эту комнату, вживаться в нее, придавать ей собственные черты и оттенки.

Потом — прощание с Джоан, полное слез и объятий.

— Ну вот, — радостно сказала Клер Ричардс, когда Джоан уехала. Я сидела рядом с ней на кушетке в гостиной, она улыбалась, обняв колени руками. — Вот ты и тут.

У нее были полупрозрачные зубы, голубовато-белые, как снятое молоко. Мне хотелось сделать что-нибудь такое, чтобы она почувствовала себя свободнее. Это был ее дом, но Клер волновалась еще больше меня.

— Ты уже видела свою комнату? Я не стала ее украшать, чтобы ты могла расставить там вещи, как тебе нравится. Сделать ее своей.

Мне хотелось сказать ей, что я не та, какой она меня представляет. Что я другая, что она, может быть, не захочет со мной жить.

— Дюрер мне понравился.

Она рассмеялась и хлопнула в ладоши.

— О. думаю, мы поладим. Жаль только, что Рона сейчас нет. Это мой муж. Он на съемках в Новой Шотландии, приедет только в следующую среду. Но что поделаешь! Ты будешь чай? Или колу, может быть? Я специально купила, не знала, что ты пьешь. Есть еще сок, или я могу сделать…

— Чай, если можно, — сказала я.

Ни с кем я не проводила столько времени подряд, сколько с Клер Ричардс в неделю, последовавшую за моим приездом. Наверняка ей не приходилось раньше иметь дела с детьми — Клер брала меня с собой в банк, в химчистку, словно боялась хоть на минуту оставить одну. Словно мне было пять лет, а не пятнадцать.

Всю эту неделю мы ели блюда из «Шале Гурме» в картонных коробочках и баночках с надписями на иностранных языках. Мягкие, плавящиеся в руках клинышки сыра, хрустящие французские батоны, сморщенные греческие оливки. Темно-красное проскуитто [46] , медовая дыня, пахнущие розами бриллианты баклавы. Сама Клер ела мало, но следила, чтобы я доедала ростбиф или розовый грейпфрут, сладкий, как апельсин. После трех месяцев с Круэллой меня не нужно было упрашивать.

Сидя за таким пиром в гостиной, я рассказывала ей о матери, о разных домах, где я жила, опуская слишком уродливые, жестокие детали. Это я умела. Рассказывая о матери, я говорила о ней только хорошее. Я не привыкла жаловаться, Клер Ричардс, и о вас я не буду никому говорить ничего плохого.

Клер показывала мне свои фотоальбомы. На фотографиях ее невозможно было узнать. Клер была очень застенчива, я с трудом представляла ее на сцене. В роли она была не похожа на себя обычную — пела, танцевала, плакала на коленях, накрыв лицо вуалью, смеялась, стоя с мечом в руке, одетая в платье с большим вырезом.

— Это «Трехгрошовая опера», — объясняла она. — Мы ее ставили в Йеле.

Она играла леди Макбет, дочь в «Спокойной ночи, мама», Кэтрин во «Внезапно, прошлым летом».

Сейчас она играет довольно редко, сказала Клер, теребя гранатовый кулон на цепочке, проводя им под пухлой нижней губой.

— Я так от этого устала. Часами готовишься, тащишься на пробы, потом на тебя смотрят две секунды и решают, что ты «слишком этничная». «Слишком классичная». Или еще что-нибудь слишком.

— «Слишком этничная»? — Широкий бледный лоб, прямые волосы…