— Но… но тебе это не кажется странным?

— Странным? — переспросила Изабель, спрыгивая на пол. — А что, тебе не понравилось?

— Должно было понравиться?

— Разумеется, — ответила она. А затем, хлопнув в ладоши, воскликнула: — Не будет ли мсье столь любезен подняться? Все уже встали и только вас и ждут.

Приподняв полу халата, она принялась слоняться по комнате, беря в руки различные предметы и взвешивая их с таким видом, словно с ними связаны какие–то прекрасные воспоминания детства.

Мэттью лежал под простыней не двигаясь и следил за пей восхищенным взглядом.

Наконец она повернулась к нему и сказала:

— Ну, так чего же ты ждешь?

— Изабель, ради бога, ты не видишь, что я не одет?

В ответ она только улыбнулась и приподняла брони, словно говоря «Ну и что?» и снова принялась ходить кругами по комнате. Она порхала от кровати к одному из стульев с прямой спинкой, от стула — к массивному бидермайеровскому комоду, от комода — к Делакруа, прикасаясь к каждому предмету кончиками пальцев или проводя по ним ладонями.

Внезапно посреди этого представления она выпалила:

— Кто и в каком фильме?

Ни секунды не задумываясь, Мэттью ответил:

— Грета Гарбо в «Королеве Христине». Сцена, где она прощается с комнатой, в которой они занимались любовью с Джоном Гилбертом.

— «В будущем, в моих воспоминаниях, я буду часто возвращаться в эту комнату», — проквакала Изабель, пародируя голос великой шведки.

Затем, открыв дверь пинком босой ноги, она бросила Мэттью на прощанье:

— Ванная в конце коридора, первая дверь налево. Нам выделили отдельное крыло. И если тебя не будет в комнате Teo через пять минут, мы сами придем за тобой.

Дверь спальни захлопнулась.

Мэттью полностью проснулся, но его не покидала какая–то непонятная тревога, причину которой он не мог определить в присутствии Изабель. Наконец он все понял. Изабель только что упомянула, что им с Teo «выделили отдельное крыло». Очевидно, в виду имелось крыло квартиры. Возможно, брат и сестра спали в одной кровати безгрешным сном, потому что, в отличие от Ромео и Джульетты, они принадлежали не к двум разным семьям, а к одной? Возможно, Изабель искала в объятиях брата всего лишь утешения и спасения, скажем, от бессонницы? Не почудилось ли ему экстатическое выражение на ее лице, не пригрезилась ли ему та поза, в которой она разметалась на постели, напомнив ему своей молочно–белой плотью изображения тел мифологических персонажей, символизирующих созвездия на старинных астрономических картах?

Мэттью встретил Teo и Изабель в той же ванной, где он побывал ночью. Оба были в нижнем белье. Teo брился электрической бритвой, в то время как Изабель, сидя на краю ванны, стригла ногти на ногах.

Чистоплотность в чем–то сродни благочестивости, поэтому соседство церкви и плавательного бассейна вполне уместно. Какой бы невинной ни была эта сценка на первый взгляд, она заставила обоняние Мэттью припомнить все двусмысленные ароматы плавательного бассейна, который он некогда посещал.

Посещения эти в свое время привели к тому, что Мэттью превратился в гораздо более сильного, быстрого и выносливого пловца, чем можно было ожидать от мальчика со столь субтильным телосложением.

Но привлекал его не столько сам бассейн, хотя он и любил смотреть, как юные мужественные пловцы с такими фигурами, что бывают лишь у кариатид и скульптур в фонтанах, ныряли в воду с тяжеловесной грацией торпед, разрезая ее подобно ножницам на узкие пенящиеся полоски.

Гораздо больше ему правились раздевалки и душевые, атмосфера в которых дразнила его еще не вполне развившуюся чувственность. Там, испытывая болезненное потрясение, он открыл для себя неотразимо притягательную фосфоресценцию, радужный блеск, присущий странной смеси чистоты и грязи, опьяняющему коктейлю ароматов мыла, спермы и пота, и в сиянии этого блеска гибкие молодые люди, богато одаренные красотой нагие денди, золотые медалисты бодрости, осанки и самоуверенности прогуливались взад и вперед, из одной тесной кабинки в другую, выставляя свои тела напоказ, застывая в позах манекенов или изображая то ботичеллиеву Венеру, то мисс О'Мерфи на картине Буше, к розовым румяным ягодицам которой так хочется приложить звучный шлепок. Более того, не раз ему приходилось заставать укрывшегося от посторонних взглядов в каком–нибудь укромном уголке юного Нарцисса in flagrante delicto {46} с самим собой, поза которого и гримаса на лице наводили на мысль о самурае, совершающем харакири.

— Вот, пользуйся.

Teo сжимал в руке электрическую бритву. Мэттью застыл в нерешительности, но именно в результате этого минутного колебания он упустил возможное отделаться каким–нибудь враньем. Teo тем временем изучал его бледное, застенчивое лицо, на котором застыло выражение потерявшегося маменькиного сыночка, с той же пристальностью, с которой это делал его отец предыдущим вечером.

— А ты вообще–то бреешься?

Изабель соскользнула с края ванны и подошла ближе:

— Ой, давай проверим!

Две пары белых маек и трусов, за одними из которых угадывалось весьма солидное вздутие, а за другими — черный треугольник лобка, от одного этого зрелища он окончательно смутился, растерялся и возбудился.

Он отступил, но уткнулся спиной в дверь, на которой на крючках висели полотенца и халаты.

Когда Изабель протянула руку к щеке Мэттью, тот остановил ее руку в воздухе:

— Перестаньте, оставьте меня в покое!

Брат и сестра слегка отступили. Они уже привыкли к тому, что Мэттью безропотно воспринимает все их подшучивания и поддразнивания. Им даже казалось что он привык и больше не придавал им значения, как они сами привыкли к бурным перепалкам между собой. Они даже слегка испугались, увидев его огромные обиженные глаза, которые, казалось, заполняли собой нее его лицо, заполняли крохотную тесную ванную комнату, доходя до самых стен и потолка, заполняли все уголки и притолоки, словно нереально огромные яблоки на картине Магритта.