Он тогда усмехнулся ее словам и заметил, что Глаша мыслит выдуманными идеями, но для такой книжной девочки, как она, это вполне естественно.

И так вот прошли годы ее учебы.

Как ни странно, Глаша окончила университет с красным дипломом. Это в самом деле было странно, потому что главными вехами ее жизни были не зачеты и экзамены, а встречи с Лазарем. А может, ничего странного в этом как раз и не было и учеба давалась ей легко именно потому, что система ценностей у нее благодаря Лазарю сложилась такая, которая не позволяла ей сходить с ума перед сессией и терять голову на экзаменах.

Как бы там ни было, а руководитель ее диплома профессор Васильчиков предложил ей поступать в аспирантуру.

– У меня нет сомнений в том, что вы поступите, – сказал он при этом. – Как и в том, что если вы продолжите заниматься живописью Возрождения, то диссертация у вас получится блестящая и перспективы перед вами откроются заманчивые.

Над ответом Глаша думала ровно пять секунд. Да и то не над самим ответом, а только над тем, как бы повежливее выразить свой отказ.

– Спасибо, Дмитрий Николаевич, – сказала она. – Но я… Я замуж выхожу. И к мужу во Псков уезжаю.

Васильчиков только плечами пожал. Наверное, подобная причина представлялась ему неубедительной или просто глупой. Но у Глаши было на этот счет иное мнение, и она не только сожаления не испытывала от того, что отказалась от аспирантуры, – сами мысли об этом выветрились у нее из головы мгновенно.

Она понимала, что, узнай Лазарь о ее отказе, он возмутился бы, а то и рассердился. Так что сообщать ему об этом Глаша благоразумно не стала, как и о том, что возвращается во Псков. Может, сюрприз для него устроить хотела, а может, просто торопилась, торопилась.

Она даже с Москвой толком не простилась – прямо в день вручения диплома собрала в общежитии свои вещи и уехала в общем вагоне, потому что в плацкартный билетов на этот день не было, а ждать до следующего дня она не могла.

Родителям Глаша, правда, про аспирантуру все же рассказала: они так гордились ее успехами, что хотелось лишний раз похвастаться.

– Так чего ж ты отказалась, дочка? – изумился папа. – Нет, я понимаю, Москва город непростой. Ну так ведь ты к ней за пять лет привыкла. Чего же испугалась?

– Я не испугалась, – улыбнулась Глаша. – Просто я…

Она хотела и родителям сказать, что выходит замуж, но подумала вдруг, что лучше будет сообщить об этом потом, отдельно, так, как в их представлении должно было прозвучать подобное известие, а потому сказала только:

– Я к одному человеку сюда вернулась. Мы давно уже с ним. Я его люблю, и он меня любит.

Мама и папа как по команде застыли, глядя на нее.

– Это к какому же человеку? – спросил наконец папа. – Вроде ты ни с кем здесь не встречалась.

– Здесь – не встречалась, – едва сдерживая радостную улыбку, кивнула Глаша. – Он в Москву ко мне приезжал.

О том, что каждое лето она ездила с Лазарем за границу, Глаша родителям не рассказывала: не хотела лишних расспросов, волнений и наивных советов.

– А сам он кто? – спросила мама. – Зовут его как?

– Его зовут Лазарь, – ответила Глаша. – Коновницын Лазарь Ермолаевич.

– О господи…

Стопка тарелок выпала из маминых рук и разбилась с заполошным грохотом. Как в плохом кино.

– Ты что, ма? – испуганно спросила Глаша. – Что с тобой?

– Доченька! – воскликнула она. – Да как же… Да что же ты?!

– Что – я? – не поняла Глаша.

– Да какое же – тебя любит?! Господи! Ведь у него семья! Сыну четыре годика, жена… Дом он недавно построил – дворец целый…

То, что Глаша почувствовала в эту минуту, не имело словесной оболочки. Не могло иметь.

– Кто… тебе сказал?.. – с трудом выговорила она.

– Да разве про это говорить надо? И так всем известно! – Мама принялась было суетливо собирать осколки, но тут же распрямилась, посмотрела на Глашу. Взгляд у нее был несчастный, слезы стояли в глазах. – Он же у всего города на виду, Коновницын, и чему удивляться – с его-то размахом! Фармкомбинат на себя перевел да новый теперь строит, удачливый, за что ни возьмется, всё его, может, человек и приличный, не скажу, не знаю, и мама его, Софья Лазаревна, говорят, женщина порядочная, учительницей в семнадцатой школе работает, мне про нее Нюрина невестка рассказывала, она их мальчика к поступлению готовила… – Мама говорила лихорадочно, торопливо, осколки тарелок сыпались из ее рук на пол. – Но ты-то здесь при чем, доча? Тебе-то что до его удачи, до всего его? Когда и жена у него, и мальчик, и дом… Неужто ты не знала?

– Не знала, – мертвым голосом выговорила Глаша.

– Как же ты нам-то не рассказала? Да если б мы знали! Мы бы тебе давно уже… Господи! – вдруг ахнула она. – А ведь он про тебя однажды спрашивал! Ну точно. Приходил парень, из себя такой видный, спрашивал, где ты и что. Когда ты в Крыму была. А я и не узнала, что это Коновницын. Да и кто он тогда был? Парень и парень, кто б подумал… Ой, доченька, что же теперь делать?

– Хватит, – резко проговорил папа. До сих пор он молчал, хмуро глядя на охающую маму. – Что ты причитаешь, как по покойнице? Ну, ошиблась девочка. Влюбилась в кого не следует. С каждой может случиться. Начнет жить, на работу устроится – забудет. Вот о работе-то как раз подумать стоит. Жалко, что распределение отменили, раньше приехала бы как молодой специалист на все готовое, а теперь самой место искать придется. Ты бы с Ниной Сергеевной поговорила, может, у них в музее ставка есть.