А Бука родился сталкером. Точнее, существом, созданным Зоной и для одной только Зоны. И в сталкеры он подался лишь потому, что здесь каждый хрен с автоматом воображает себя таковым. Вот и его с легкостью записали в сталкеры: куда-куда, а на эту роль он подходил по всем параметрам.

А Бука просто был самим собой. Букой. Он жил в Зоне свободно, легко — все равно как теленок под выменем у рогатой мамаши. И потому для Буки ненавидеть Зону было все равно что ненавидеть собственную мать. Он сам понимал это — и оттого мрачнел еще больше.

Ему было, за что ненавидеть Зону. Началось это внезапно, словно лопнуло что-то в душе, сгорели какие-то предохранители в сложном приборе — и он разом поменял полярность. Ведь бывает так: живет себе человек и живет, нормальный, спокойный, безвредный, хороший семьянин, улыбчивый и закурить никому не откажет. А потом — раз — и переклинило человека. Был человек, а стал кровавый маньяк.

Бука никогда не был нормальным человеком. Но и в маньяки записывать его никто б не решился. Просто в один прекрасный момент его действительно переклинило.

Ей-богу — лучше бы он стал маньяком…

Бука посмотрел в сторону «первого». Плюгавенький какой-то, все время боится чего-то, трясется по-чем зря. От такого не будет никакого толку. Но ничего не поделаешь, он — первый. И раз Монолит поставил такое условие — его нужно выполнять.

…В темноте раздался протяжный, полный тоски и боли стон. Словно где-то, истекая кровью, умирал раненый сталкер. С разных сторон откликнулись какие-то ночные твари: с одной донеслось низкое рычание, с другой — отвратительный рокочущий звук, словно отрыжка гигантского чудовища. Последнее, кстати, исключать не стоило. Следом по округе пронеслась целая волна звуков — от мерзкого бульканья до жуткого человеческого голоса, словно воспроизведенного с многократным замедлением. Одному Черному Сталкеру известно, что все это было на самом деле, но от таких вот звуков новички в Зоне зачастую теряют жизненно важное хладнокровие и совершают глупости. А любые глупости в Зоне, как известно, чреваты смертью.

— Эй… — тихо и жалобно позвал «первый». — Что это?

— Какая тебе разница? — вяло отозвался Бука, недовольный тем, что его выдернули из расслабленного оцепенения. — Ты отдыхай лучше. Нам еще много ходить придется.

Петля вдруг резко подобрался, подполз к Буке поближе и забормотал прямо ему в лицо:

— Слушай, я не знаю, что ты вообще такое, и правду ли про тебя рассказывают, но я тебе так скажу… — Петля сердито засопел, нахмурился. — Сначала меня эти урки на понт брали, каждый день прирезать грозились! И жизнь такая у меня уже вот где!

Петля яростно чиркнул ладонью у себя под горлом и продолжил с неожиданным для самого себя напором:

— Я уж думал все, отмучался! А оказывается, ничего подобного — теперь ты меня в оборот меня взять хочешь, так?! У меня что, на лбу написано, что я лох?! Что меня можно пинать, использовать, гонять, как вшивую собачонку?! Ты как хочешь, а я больше плясать под чужую дудку не намерен!

Закончив эту речь, Петля разом как-то сник и тоскливо уставился в землю. Где-то прокричала болотная выпь. Хотя наверняка не выпь это была: отсюда до болота — топать и топать…

Бука смерил спасенного тяжелым взглядом. Ему очень не хотелось говорить, объяснять. Разговоры — все это не его стихия. У него даже язык во рту сразу устает. Но, видно, раз уж решился он на все это дело, без объяснений не обойтись. Не выйдет без объяснений, хоть тресни.

— Слушай, как тебя, — медленно начал Бука. Наморщил лоб, вспоминая. — Ну, да, Петля. Ты подумай хорошенько, Петля: как случилось, что ты до сих пор живой?

— Ну, ты меня спас, — хмуро ответил Петля. — С этим я и не спорю, я тебе по гроб жизни обязан, и вообще…

— Я не об этом, — досадливо поморщившись, прервал его Бука. — Как ты вообще смог уцелеть — до того как я тебя встретил?

— Ну, как… — растерянно пробормотал Петля. — Думаю, мне просто повезло.

— Повезло… — медленно повторил Бука. — Может, и повезло, хотя ты что-то не похож на везунчика.

— Это еще почему? — нахохлился Петля. — А на кого же я похож — на конченого лузера, что ли?

Бука смотрел на собеседника ничего не выражающим взглядом, и Петля вдруг подумал, что да — именно на такого вечного неудачника он и похож. Но Бука вовсе не хотел его обидеть, еще раз ткнуть его носом в собственное ничтожество. Он хотел сказать что-то совсем другое.

— Ну, допустим, — проговорил Бука. — А расскажи мне, как все было.

Петля принялся излагать свою историю. Быстро, сбивчиво, но в целом довольно подробно. И про то, как прибился к бандитам, и про то, как его поставили «на счетчик», заставляя горбатиться на уголовную шоблу. И про небывалое сегодняшнее невезение, когда полегла вся группа и каким-то чудом уцелел он один. И про бегство от крысиной стаи, очень удачно закончившееся встречей со случайным спасителем.

Сам спаситель слушал внимательно, чуть склонив голову набок, и свет луны отражался в его глубоких глазах. Сама луна сегодня была неприятная, странная: она медленно расползалась, вытягиваясь по небу, словно кто-то надавил на краешек жвачки, что тянулась вслед за вращением небесной сферы. Луна росла и наливалась необычным кровавым светом, готовая лопнуть, как гнойная гематома. Оптический эффект, конечно, но все равно жутко…