Никого нет в этом мире, кроме застекленного, прозрачного Левы. Только, совсем на краю невской линзы, шарит прожектор и гудит сирена. Три отчаянных черных буксирчика суетятся вокруг легендарного, льдистого в серебре непогоды и свете прожекторов крейсера. Он – всплыл. Он всплыл впервые за долгие годы, оторвавшись от насеста. Глухо и ватно выпалила пушка – нет, это не на корабле! – Петропавловской крепости. От такого пустого, вакуумного звука – вполне понятно, как в старину, может всплыть утопленник…

Оптимистическая воля автора переводит Леву на берег его учреждения, она же не позволяет ему разбить стекла в конце героического пути, что он, без нас, наверняка бы проделал. От невыносимости продолжать автор схалтурит сейчас для Левушки удачу.

Никто нам не поможет! Ибо к тем, кто всегда поможет нам, обращаться уже нет никакой совести… Мама!

Кто же любит нас??

Мы можем обрадовать читателя – дядя Диккенс еще жив! По крайней мере для романа он оживет еще раз и еще раз умрет. Он нам сейчас нужен – его никто не заменит. (Мы оправданы хотя бы тем, что известие об его смерти входило, в свое время, в главу под тем же расхристанным названием «Версия и вариант». Может, кто-нибудь предпочитает, чтобы Бланк «благородно» ничего не заметил и вернулся за хлебом… и они, растроганные, пожали друг другу так крепко, что рукопожатие это теперь не распадется вовек?..)

Нет, прозрачный образ Диккенса помогает нам достать стекольщика и стекло, осуществляет надзор. Он ведь умеет с ними разговаривать!.. Именно он проследил за тем, чтобы в этом наводнившем город похмелье, похмельный же стекольщик не изрезал все стекла до размеров форточных в старательно-колебательной пристрелке и примерке. Дядя Митя всегда убережет от перекоса.

Он производит приемку и оценку разгрома.

– Ах, болван… ну и болван! Не ожидал от тебя…

Не ожидал! – говорит он и сердечно жмет Леве руку, довольный…

…Альбина тем временем моет полы.

И пока она моет полы, Лева складывает, листок к листику, диссертационные страницы – башкирскую литературу с албанской – познает всю горечь подавленного восстания.

И вот все преобразилось! Сияют цельные стекла. Лева – сама аккуратность – приклеивает последнюю щепочку к шкафу специальным клеем БФ-2, в точном соответствии с инструкцией, которая мешает ему в руке… чтобы поймать вдруг взгляд Альбины, удивляющейся собственной любви, – когда она выжимает тряпку, поправляет локтем прядь – близорукое мытье полов… С какой легкостью позволяем мы себе заметность!.. – пренебрегаем достоинством ради почти удовольствия гарантированно не посчитаться с любящим нас – что же еще эксплуатировать, как не посторонний механизм к нам любви, как не механизм нашей, в ответ, нелюбви, окрашивающей нас в коричневое право принадлежать самим себе?..

Вы спросите: а маска? Ее принес Митишатьев – пусть это будет его благородный поступок, с похмелья. Потом, ему надо же было забрать диссертацию… Митишатьев, наверно, опять нужен Леве, чтобы вспомнить, что же было. Тут у Митишатьева опять появляются возможности власти – и Лева, в свою очередь, становится нужен Митишатьеву, чтобы в этих возможностях удостовериться… Да нет, конечно, маска была не настоящая! Копия.

А чернильница Григоровича? «И на тебе эту еврейскую пепельницу», – мрачно сказал Митишатьев. Он нашел ее в газончике под окном. Нет, она не разбилась. Такое, значит, было тогда стекло. Григорович не пострадал.

Однако предполагать примирение Левы с Митишатьевым так трудно, так не хорошо, что лучше пусть маску принесет та же Альбина. И в том и в другом случае маска, самая непоправимая деталь, наиболее пугавшая Леву, окажется как раз наиболее всего поправимой… Альбина, легкая, счастливая от Левиной зависимости, бессмысленно нелюбимая Альбина скажет: «Левушка, пустяки! У нас их много…» И спустится в кладовую, где они лежат стопками, одна в одной. Альбина – опытная кастелянша. Лева об этом и понятия не имел.

Предположить, что он из всего выкрутится, – было так же невозможно, как создать ВАРИАНТ настоящего или ВЕРСИЮ реальности…

Однако он выкрутился. Не верите? Я тоже не верил…

Но это же на самом деле я, я вставил ему стекла! Ночью, как фея, выткал волшебное полотно…

Он выкрутился, и глава написана.

…Некий загород, обжитый в снах. Такой, вполне возможно, бывал и наяву, и существует где-нибудь, но ни одного точного намека для узнавания в нем нет. Еловый загород (в этом ли странность? – что-то не припомнить деревни в еловом лесу…), и они тут впятером, друзья-приятели, снимают дом. Лица друзей, как и местность, и очень знакомы, и неизвестно чьи. В 5:30 утра, все вместе, должны выехать в Ташкент. Для этого надо выйти из дому в 4:30. Уже поздно, ночь, но все так боятся проспать, что никто не ложится. Без толку толкаются по избе. К трем часам ночи сон окончательно сморил всех, но страх проспать почему-то проходит, и все решают прилечь на часок, надеясь на «внутренний» будильник, да и не могут же они все впятером проспать – кто-нибудь да проснется…