Осознавать себя как индивида — в этом суть дегенеративной болезни. Каждый гражданин империи Канопуса приучен ценить себя как личность лишь в той степени, в какой он пребывает в гармонии с общим Планом, с Эволюцией. То, что я собирался сказать, должно было ударить по тому, что каждый из нас ценил превыше всего, ибо слабое утешение заявить: вы не умрете физически, как личности.

Для местных же вообще надежды не оставалось, разве что чахлая вероятность того, что далекое будущее когда-нибудь принесет избавление.

Целью существования гигантов, смыслом их бытия стала забота о туземцах, сделавшихся как бы их вторым «я». А теперь перед туземцами замаячила перспектива вырождения… Гиганты оказались в положении более здорового близнеца, которого акушер может спасти во время родов за счет гибели второго.

Я должен был все это им сказать.

Я им это сказал.

И ждал, пока они это воспримут.

Помню, как я сидел там, словно курица на яйцах, в смешном гнезде из тряпья, чувствуя себя пигмеем, следя за их лицами, в особенности за лицом Джарсума, ибо был поднят до его уровня. Помню, как он выделялся из остальных. Поразительно резкие черты лица с драматическими обводами, четким рельефом; глаза его сверкали из-под тяжко нависающих бровей, скулы выступали оборонительными редутами. Читалась в нем сила внутренняя, а физическая сила и так была очевидна. Но сила начала убывать у меня на глазах. И не только его сила убывала. Все присутствующие ослабли. Нет, выдержка их не пострадала, они не могли позволить себе такого нарушения управляющих всеми нами правил поведения. Но лица их увядали, отражали отток силы. И я подумал: уловили ли там, на Канопусе, этот момент, показывающий, что я выполнил свою задачу? Выполнил лишь частично, но наихудшее позади.

Я ждал. Требовалось время, чтобы усвоить сообщенную мной информацию. Время шло… Шло…

Все молчали. Сначала я думал, что молчание — следствие боли, причиненной моим сообщением, но вскоре понял, что присутствующие ждут, пока все услышанное ими достигнет сначала остальных гигантов города Круг, а затем, конечно, в ослабленной, упрощенной форме, может быть, не более, чем в виде ощущения угрозы, опасности, и гигантов всех Математических Городов. Высокий цилиндр, в котором мы сидели, представлял собою передающее устройство, работающее, когда внутри находились от десяти до двенадцати гигантов, имеющих навыки обращения с подобной аппаратурой, приобретаемые в процессе специального обучения.

Функционировала эта система передачи примерно так же, как и система обмена между Канопусом и Роандой. Существовала сеть, позволяющая обмениваться информацией в определенной форме, в определенном виде. Формализованная информация при соблюдении определенных процедур проникала из голов находящихся в цилиндре-передатчике в головы других гигантов в этом, а затем и в других городах.

Пока мы сидели в молчании, выполнялись именно эти процедуры. Определялся эмоциональный фон, если слово «эмоции» подходит для тех более высоких чувств и переживаний, которые охватили членов Большой Десятки, производились базовые вычисления, накладывались друг на друга передаваемые новости.

Я тем временем наблюдал, разглядывал присутствующих. Внимание мое привлекла одна из членов Большой Десятки, особа женского пола, весьма странного облика по любым стандартам. Ростом она на добрую пядь — по масштабам гигантов — превосходила самого высокого из остальных членов совета, сложения однако была весьма хрупкого, тонкокостная, и плоть кости ее почти не обременяла, в общем, худа чрезвычайно. Мертвенно белая ее кожа местами отливала синевой. Я такой кожи не встречал нигде в нашей галактике и с первого взгляда ощутил отвращение. Но уже второй взгляд вызвал сомнения, затем мне это странное явление даже понравилось, и наконец я совсем запутался, не понимая, нравится она мне или нет. Равнодушным гигантесса меня, во всяком случае, не оставила. Глаза ее поражали небесной голубизной. Волос на голове, как и у всех гигантов, очень мало, золотистый пушок. Интересным отличием оказались длинные роговые или костные выросты на концах пальцев, напоминающие когти, какими щеголяли предки нынешних туземцев Роанды. Пытаясь установить родословную этой гигантессы, можно было долго ломать голову. Очевидно, ей и самой мысли подобного рода покоя не давали. Слишком уж она выделялась на фоне присутствующих черно — и коричневокожих здоровяков с черными, карими, в лучшем случае темно — серыми глазами. Она не могла не чувствовать себя здесь чужеродным элементом. Не улучшала положения и ее явная слабость, почти изможденность, этой женщине, пожалуй, и на ногах-то держаться было трудно. Сказанное мною вызвало видимые признаки расстройства лишь у нее одной. Гигантесса все время вздыхала, голубые глаза ее беспокойно блуждали, она то и дело кусала тонкие красные губы, рот ее походил на свежий порез. Но и она пыталась сдерживать чувства, сидела привалившись спиною к стене, разглаживая голубую ткань брюк или сложив пальцы на коленях.

Выждав достаточную паузу, я дополнительно сообщил, что причиной кризиса является неожиданное смещение звезд системы Канопуса. Реагировали они снова весьма сдержанно: сдержанная обеспокоенность, сдержанный непроизвольный протест.

Все мы дети звезд и их сил. Они создают нас, мы влияем на них, мы все — участники пляски, от которой никогда никакими усилиями не можем отделиться. Но взрываются боги, заблуждаются боги, растворяются боги в облаках рассеянного газа, съеживаются и расширяются, и чего там только с ними еще не приключается… И тогда мельчайшие частицы их сути могут позволить себе выразить своими микросредствами — не протест, нет, но мельчайшую дозу полноценной иронии; да, именно так: со всем должным уважением могут они состроить на физиономии мягкую гримасу иронии.

А для туземцев и эта возможность закрыта. Они не способны воспринять события на уровне, доступном гигантам. Основные жертвы этого небесного ляпсуса, этой непредвиденной галиматьи, звездного сдвига не смогут даже узнать достаточно для того, чтобы обреченно покачать головой и пробормотать сквозь сжатые губы: «Что ж, им-то там хорошо…» или «Ну, вот, опять! Так я и знал… Да-а, кому пожалуешься…».

Господам галактик, сканирующим скопления звезд на звездных волнах, прыгающим по планетам и закручивающим хвосты комет, не след удивляться, если они в ответ на свое: «Ох-х, маху дал… Кто ж мог такого ожидать от мирной звездульки!» — воспримут невоспринимаемую простым слухом микрореакцию: «Мы могли ожидать, ваше-ство, мы, мелкие ничтожества, часть ваша преходящая, как и вы наша часть…»

Я уже упоминал в самом начале, что избегал вспоминать о своем первом визите на Роанду. Когда память моя приближалась к запретным областям, я насильно разворачивал ее в ином направлении. Повторяю, то был наихудший случай за всю мою долгую службу послом.

Не припомню, сколько времени мы провели тогда, сидя в зале-цилиндре, полдня, день… Мы переглядывались, думали о будущем, пытались друг друга подбодрить своей стойкостью. Далекий городской шум поглощался тишиной и пропорциями здания. В залитый солнечными лучами двор выбежали двое детей гигантов, принялись бегать, прыгать, весело смеяться. Их веселость мучительно контрастировала с нашим настроем, и белая гигантесса сделала детям знак удалиться.