Хозяин ушел. Калмак-оим напихала под котел сухие былья степной колючки. Огонь вспыхнул с треском. Пламя с дымом поднялось над кухней.

Стоя среди гари, пламени и дыма, женщина вспомнила свою жизнь. Может быть, пылающая костром колючка напомнила ей далекую степную родину.

Она происходила из калмыков, свободно жила в калмыцкой степи вместе со своей семьей и родней. На них напали казахи, многие из калмыков были убиты, оставшиеся бежали. В казахские руки попало много имущества и молодая девушка. Когда Абдуррахим-бай возвращался из Оренбурга к себе домой, он купил эту девушку.

Абдуррахиму-баю понравилась ее красота, ее веселые глаза, подернутые слезами, и он сделал ее своей женой. Вначале любил ее даже больше всех остальных жен: больше, чем взятых из богатых семей брачных жен. Она родила ему ребенка, и он ввел ее в круг своих брачных жен. Абдуррахим передал в ее ведение кухню, и в доме всем пришлось звать ее почтительно госпожой — Калмак-оим.

Но, как говорится: «Ничто не вечно под луной». И хозяйская любовь понемногу утихла, а когда он купил Ризван, красота ново» девушки оторвала его сердце от Калмак-оим и перетянула к Ризван.

Когда у Ризван родился ребенок, Ризван перешла в круг брачных жен, и кухня перешла в ее руки, и взгляд хозяина отвернулся от красоты Калмак-оим.

Но теперь и Ризван уже не была молоденькой девушкой, она вошла уже в пору, которая могла считаться средним возрастом. Теперь следовало, используя соперничество жен, бережливо управлять кухней. Думая так, хозяин отстранил от очага Ризван и вернул это место Калмак-оим.

Глядя в огонь, то потрескивающий, то жадно облизывающий топливо быстрыми языками, то прорывающийся сквозь дым, то затихающий в дыму, Калмак-оим задумалась: что сулит ей это внезапное возвращение хозяйской милости?

Ей казалось, что жизнь ее похожа на этот очаг, где вспышки пламени меркнут в белом, черном вьющемся дыму, смешанном с горьким запахом гари и чада. И под хруст и свист огня она тихонько пела:

Котел закипел. Пламя затихло.

Красные угли, опадая, затягивались голубым покрывалом пепла.

Калмак-оим отерла рукавом слезы и принялась разливать по блюдам серую, жидкую, как клей, пищу рабов.

Безземельные бедняки Махаллы, прослышав, что Абдуррахим-бай раздает хлопок для очистки, сошлись к его дому. Тут были и хлопководы, отдавшие Абдуррахиму-баю в погашение долга деньги, полученные вчера за хлопок.

Хозяин решил за очистку хлопка и хлопковых семян платить не деньгами, а хлопком. Он рассчитал, что этот хлопок крестьяне принесут ему же и он же его будет им вешать и оплачивать.

Крестьяне приняли это условие, — другого заработка в их местах не было.

Решив раздать на каждую семью по пять пудов неочищенного хлопка, хозяин сам стал у весов. Наби-Палван помогал ему, наполняя и опоражнивая чаши.

Отвесив каждому его долю, Абдуррахим записывал в тетрадь имя крестьянина, вес хлопка и срок возвращения очищенного хлопка и семян.

Затем опять становился за весы.

К концу дня весь хлопок был роздан. Тот хлопок, который вчера привезли к нему, сегодня вывезли от него. Крестьяне, забрав свою долю, разъехались по домам.

Абдуррахим-бай, взяв тетрадь, подсчитал свои записи:

— Выходит, сегодня мы роздали двести девяносто пудов.

— Из двухсот пятидесяти, свешанных вчера? — засмеялся Наби-Палван. — Вы, хозяин, я вижу, вешаете не хуже, чем вчера Артык!

— Чтобы стать хозяином, — со вздохом сказал Абдуррахим, — надо уметь вешать, считать, говорить, записывать, и только тогда деньги пойдут не от тебя, а к тебе.

— А если вы умеете вешать, зачем было звать Артыка? Лучше было сэкономить деньги, отданные Артыку.

— А ты, Палван, я вижу — простак! Мне бы тогда не хватило рук, чтобы правильно считать; при моем счете я отдал вам троим семь с половиной пудов, а в записях у меня вышло в два раза больше. Если б я вешал, кто бы сумел записать это? Он подумал немного и добавил:

— И еще раз ты простак! Если бы я стал вешать сам, всякий крестьянин, заметив что-то неладное в весе, отвез бы свой хлопок другому покупателю. Что бы тогда стал делать я? А так все ошибки были приписаны Артыку, а не мне, ему наговорили обидных слов, а ведь слов было сказано меньше, чем родилось подозрений. Пусть эти подозрения касаются Артыка, зачем им падать на мою голову?