– Рашель видишь? – тихо спросила Каховски. Дач пробежался взглядом по залу:

– Нет.

– В последнем ряду. По центру.

Дач кивнул, поднес к глазам бинокль. Девушка казалась очень спокойной, отстраненной от всего происходящего. Она сидела рядом с плотным мужчиной, на груди которого поблескивали планки медалей и крошечный орден «Карающего Меча». Кей поспешно отвел бинокль и сказал:

– Ее мать не пришла.

– Да, я разговаривала с ней. Она очень растроена. У нее строгие взгляды.

Кей вновь посмотрел на трибуну. Там суетился паренек в форме таурийской полиции – стряхивал невидимые пылинки, передвигал хрустальный бокал, добиваясь ведомой лишь ему симметрии.

– Задерживается Грей.

– Прекрасно, – Ванда скупо улыбнулась. – Император всегда был точен на церемониях.

Едва слышно заиграла музыка. Гимн Империи поплыл над залом – на мгновение заглушенный шорохом тысяч встающих людей. Паренек быстро шмыгнул в сторону. Из темноты сцены выступил мужчина в нарочито старомодном костюме. Длинные, блестящие от лака волосы падали на потертый пиджак. Мужчина взмахнул рукой, поднося к губам микрофон.

– Сам Микеле-Микеле, – с неприкрытым удовольствием сказала Ванда. Лучший тенор Империи и прежде сопровождал Грея в Преклонениях Ниц.

– Империя… Империя… – тихо, словно пробуя голос пропел мужчина. Зал отозвался, слитным многоголосым эхо:

– Империя…

Дач, плотно сжав губы, смотрел на певца. Потом протянул, почти точно скопировав голос Микеле-Микеле:

– Империя.

Сцену окутало облако голубого света. Певец встал на одно колено и взлетевшим голосом запел:

– Империя, Империя, ты самая могучая,

Империя, Империя, любимая моя…

Дач шевелил губами, повторяя слова. Империя не виновна ни в чем. Виновны только люди.

– И снова поднят стяг… – Микеле-Микеле, не вставая с колен, повернулся в темноту сцены. Облако света уже сформировало флаг.

– Внимание, – шепнула Ванда. Сквозь бесплотный мираж шел Император.

На мгновение Дач ощутил разочарование. Грей не казался человеком, вторые сутки подвергающемуся психоломке. Такой же как на картинах и в Ти-Ви передачах. Плотный, пожилой, лишь одетый сейчас не в эндорийскую тунику, а в шорты и короткую рубашку по моде Таури.

Он мог быть кем угодно – но не безумцем.

Грей опустился на колено перед Микеле-Микеле. Красно-голубой флаг бился за его спиной.

– Не перед человеком преклоняюсь, перед Империей, – неожиданно хрипло сказал Микеле-Микеле. У него словно было два голоса – для пения, и для разговора.

– Не Империя преклоняется, а Император, – ответил Грей.

Они поднялись – Грей пожал руку певцу, и тот неторопливо ушел в темноту.

Дач почувствовал возбуждение. Голос! Голос Императора изменился. В нем отчетливо прорезался эндорийский гортанный акцент, от которого Грей избавился столетия назад. Возрастная регрессия?

Кей взял Каховски за руку, быстро сжал пальцы. Ванда ответила неожиданно сильным рукопожатием. Она тоже заметила – или почувствовала его радость.

Грей вышел к трибуне, низенькой, полупрозрачной, из серого стекла. Обвел взглядом зал, тихо произнес:

– Лучшие из лучших бойцов Империи колонизировали Таури. Я знаю, вы здесь… мои боевые товарищи…

Он тянул слова. Едва заметно… словно заставлял себя говорить, думая о чем-то другом.

– Сколько лет… сколько лет… Мы победили в войне, мы покорили Галактику. Помните? Тогда жизнь пьянила…

Зал сидел тихо, зал слушал. А вот в первом ряду, где вместе с планетарным руководством сидели придворные, возникло легкое движение. Император уклонился от намеченной речи.

Дач и Каховски обменялись торжествующими взглядами.

– …сейчас жизнь просто длится. Я чего-то ждал от этого Преклонения… не знаю. Увидеть ваши лица, понять, что я еще не стал живым знаменем…

Император обернулся к голографическому стягу, полощущемуся на сцене:

– Вам не надоели иллюзии? Уберите этот… фейерверк. Нельзя делать флаг символом, сквозь который можно пройти! Ваши знамена… сто раз подобранные в обломках звездолетов, поблекшие от излучений – где они? Вы отметили ими границы своих садов?

Зал зашумел. Едва уловимо, растерянно.

– Таури… Сад… Рай… Прожили жизнь, и заслужили рай.

Сцена погрузилась во тьму, флаг погас. В глубине кто-то суетился, потом двое мужчин торопливо вынесли к трибуне настоящее знамя, поставили, прислонив. Знамя свисало вдоль древка, торжественности в нем было не больше, чем в тряпке.

– Так, – изменившимся тоном произнес Император. – Подданные мои… Верные сыны и дочери Империи! Я горд вступить на вашу землю – не Императором – человеком. Жемчужина наших планет, Таури…