Шрифт:
– Толь, давай не сейчас, я работаю, – неожиданно раздраженно отреагировал Клепин.
– Дак я чо, работай. Я в принципе, – стал оправдываться Борода; полоски на его тельняшке сразу как-то помельчали.
– Толя, забодай тебя олень, это творческий акт, связь с астралом, третий раз уже приходишь...
– Да я просто, чо ты, как неродной.
– Все, Толь, пора тебе быть художником, наконец.
– А я кто? – обиделся Борода.
– Давай, Анатолий, иди, будь человеком!
– Я художник!
– Настоящий художник никогда мешать не будет, ясно?
– Кто говорит «мешать»? Я ерша и теще не посоветую.
– Ну, ладно-ладно, Толя, ты художник, – сказал Клепин, пытаясь закруглить разговор.
– Между прочим, в отличие от некоторых, я училище закончил, – повысил голос Толя-Борода.
– Училище? – умехнулся Клепин. – А вот Рублев не кончал училища.
– Сомневаюсь чо-то я.
– И Микеланджело не кончал училища!
– Кончай, Серега, завелся!
– И Леонардо не кончал твоего училища, и Кьеркегор!
– Забодал, б..., уже своим кир-кагором, – наконец, Борода нашел нужную ноту для достойного ухода со сцены. И ушел, еще раз заставив «Громкоокеанское панно» содрогнуться вместе с мольбертом.
«При чем тут Кьеркегор?» – подумал я и понял, что мне самому давно пора идти. Вдавил щелчками кнопки на куртке, поправил колючий зимний шарф. Клепин не задерживал. Взял кисточку и стал опять фехтовать со своей классической девицей. Как будто я уже ушел.
– Сергей, ты не знаешь адрес Фуата? Хотя бы номер квартиры. Дом я и сам помню.
«Это еще зачем?» – увидел я вопрос в его глазах. Буркнув «сорок девять», он перестал меня замечать.
После подвала холодный воздух и резкий дневной свет показались будничным откровением. Сладким возвращением настоящего. Из-под присыпанного листьями чугунного люка рыхлыми оческами вытягивало пар. Несколько листьев, покрытых инеем, оттаяли по краям. Наполовину белесые, заиндевевшие, наполовину яркие, живые, в испарине.
К Фуату я не пошел – спешил домой, к бумаге и краскам.
14
Во дворе особенно чувствовалось, что скоро будет зима. Двор был пуст. На веревках за детской площадкой трепались жесткие накрахмаленные простыни. В песочнице лежали обрывки газеты и перевернутая машинка, на бортике темнела бутылка из-под портвейна «три семерки». Неожиданно для себя я свернул к подъезду, где на первом этаже располагалась жилконтора. Коридор был еле освещен тусклыми лампочками, унылый линолеум на полу исшаркан тысячами невеселых шагов. У комнаты техника взволнованно беседовали две малярши в заляпанных краской белых платках:
– А генерал ему: «Сукин, говорит, ты сын. Это же твоя мать!»
– В школе не научили, может в армии научат.
Свернув по коридору за угол, я очутился у обитых дерматином черных дверей. На красной застекленной табличке золотом было обозначено:
Начальник ЖЭК № 2
УМЗ им. С. Орджоникидзе
СЕВАК Галина Егоровна
Дочка этой Галины Егоровны училась когда-то у моей мамы в музыкальной школе. Я ее никогда не видел, и все же осмелился запросто зайти и узнать, не сдаст ли жэк башню под мастерскую. Подсознательно я рассуждал так: дочку отдали в музыкальную школу... не может такой человек быть совершенно равнодушен к искусству.
Постучав в дверь, смягченную дерматином и ватой (отчего стук не получился), я заглянул в кабинет. На стене висели портреты Ленина и Серго Орджоникидзе, подоконник ломился от комнатных растений.
Справа за массивным столом (бумаги, настольная лампа, черный телефон, перекидной календарь, вентилятор) сидела большая женщина с коротко торчащими волосами и рывками ела батон. При этом она еще ухитрялась отвечать кому-то по телефону:
– Да не гони ты сивку... Вы что, Сибирский тракт этой плиткой крыть собираетесь? Опомнись!.. Васильич, повторяю: о-пом-нись!
Услышав этот разговор, я чуть не повернул назад. Но, когда Севак положила трубку, я все-таки приоткрыл дверь и робко спросил: «Можно?». Начальница как раз хватанула батон зубами и невнятно рявкнула: «Ну, фево? Ваховыфе, квовняк!»
Зашел, поздоровался. Может, все не так уж плохо? Я назвал себя, сказал с затаенной гордостью, что работаю художником в ДК имени В. П. Карасева. Прошу по возможности сдать мне башню под мастерскую.
– Лины Михалны сын? – спросила она, прожевав.
– Ну да, – ответил я нехотя.