К тому времени пошел второй год с моего переезда из Тайгуля в Москву. Я работал в жилконторе за прописку, ненавидел твердую от шпатлевки и краски спецовку, залепленные известью очки, холод подъездов, которые мы ремонтировали. Пять-шесть человек, которые мной распоряжались, ежедневно напоминали про то, что Москва не резиновая, что незаменимых нет, а если мне что-то не нравится, я могу хоть сегодня паковать чемоданы. Соседи в бабушкиной коммуналке воспринимали мое появление как предвестие оккупации: парень молодой, женится, детей нарожает, а ванная в Хлебном переулке, понятное дело, не резиновей Москвы.

Было и хорошее. Примерно раз в две-три недели я ездил на Казанский вокзал к фирменному поезду номер шестьдесят один «Москва – Тайгуль», через проводницу отправлял посылку маме и получал посылку от нее. Я старался приехать пораньше и смотрел на земляков. Все они казались мне настоящими и счастливыми. Разглядывал бока поезда, грязную наледь крыши, принюхивался к угольному запаху из тамбуров. С упоительной завистью представлял, как замелькают в поспешном отступлении московские окраины, поземка будет выглаживать платформы дальних полустанков, а леса-обходчики в угрюмых шубах побредут толпами за ледяным окошком. Я воображал город Киров, где поезд всегда стоит подолгу, мост через Каму, пермский вокзал. Через полутора суток этот поезд приедет туда, где снегирь солнца кутается в морозные дымы, где остались Клепин, Вялкин, Коля, Дворец имени В. П. Карасева, тайга, Бездонное озеро и, конечно, мой дом.

Еще изредка приходили письма. Письма – самое большое утешение и лучшее лекарство, которое я тогда получал.

Коля сообщал, что ему нужно сходить в Ленинку и сделать выписки для диплома. Кроме того, в письме были Колины любовные стихи и различные заказы. Глядя на странички из школьной тетрадки в линейку, я мысленно вглядывался в его тайгульскую квартиру, в мохнатые от инея деревья за его окном, вспоминал последний Новый год, Саньку, Фуата... «Коля скоро приедет. Значит, жить можно» – все московские узлы, туго затянутые моим терпением, распутывались, теряли значение и разглаживались, словно дневные тяготы в минуты мирного засыпания. Расслабление означало, что у меня вновь есть силы.

Хотя я точно знал, когда он приедет, Коля нагрянул. Учитывая, что поезд из Тайгуля приходит в пять часов двадцать минут утра, по-другому быть не могло. Все же я не Вячеслав Иванов, который ложился после открытия продуктовых магазинов и крепко спал до заката. Хотелось бы вести такую жизнь, но никто меня не поддерживает. Поэтому, как правило, приходится ложиться около часа ночи и просыпаться со вторыми петухами. А Коля приехал, когда даже первые петухи видели злачные петушиные сны.

Коле я был рад всегда, даже в шесть утра зимой. Если я и поворчал немного, назвав друга «чебурек-амфибия» и «упырь бородатый», то исключительно в целях создания родственной атмосферы.

Бабушки дома не было, она гостила у моих родителей, я был кум королю в двух комнатах коммуналки, а приезд друга сулил весь воскресный день и еще несколько вечеров счастливого общения.

Коля поставил на пол огромную спортивную сумку, так что из комнаты сразу улетучилась домашность. Он был дик и неприютен, в бороде звенели сосульки. Возможно, Коля вез их с самого Урала.

– Мишаил! Пока не забыл. Маман передавала тебе привет и просила купить напиток «Летний». А еще какао «Золотой ярлык».

– Все?

– Вроде да.

– Хорошее начало. А из духовного?

– Из духовного недурно бы фильмов ужасов с Брюсом Ли. Но это уже не маме.

– Маме, конечно, лучше бы фильмы ужасов с Дмитрием Харатьяном.

– Давай завтракать, хотя есть-то, по большому счету, неохота. У тебя сыр имеется? – с капризной снисходительностью спросил Коля. Дескать, от такого человека, как я, всего можно ожидать.

– Имеется.

– Бог с тобой, уговорил. Давай ты сваришь кофе, а я пока поем сыру.

– Давай ты поешь пока фигу, а я принесу тебе масло!

Потом мы долго ждали рассвета, сидя на прадедовском диване, пили кофе и ели гренки с сыром. Я невольно прислушивался к коридору. Коммуналка спала. Коля рассказывал о своих любовных похождениях.

В этот период времени Николай периодически устраивал холостяцкие мальчишники и торопил время своего развода. Жена Коли Санька жила в Дудинке, а он на сессиях и после сессий дон-жуанствовал в Сверловске и в Тайгуле. То ходил вечерами настраивать рояль к Светке Вележ, то писал целыми тетрадями стихи Ольге из Верхней Талды, то наезжал к Августе, которая была «свой парень» и замужем за молодым, подающим надежды патологоанатомом, но спала с Колей... Всего этого было недостаточно. Любой дон-жуанский список казался Коле слишком коротким, и поэтому он постоянно находился в поиске: «Одну ягодку беру, на другую смотрю, третью замечаю, а четвертая мерещится».

В Москве жила Августина подруга Людик, которой Коля собирался нанести визит, как только рассветет.

Что касается меня, то я хотел сохранения Колиной семьи.

С одной стороны, вроде бы – не мое дело. Тем более что до знакомства с Колей я считал его «неподходящей кандидатурой» для Саньки. Бывает у мужчин такая бескорыстная ревность... Самому не надо, но всех других мужчин хочешь отогнать. С другой – их семья принадлежала к моему миру, который понемногу исчезал и которого было болезненно жаль.