Том 3. Менестрель. Поэмы
вернуться

Северянин Игорь Васильевич
Шрифт:

Расцвет сирени культивированной

Цвела сирень малиново-лилово И бело-розово сирень цвела… Нас к ней тропа зигзагами вела Чрез старый парк, нахмуренный елово. Налево море, впереди река, А там, за ней, на кручи гор, сирени Уже струят фиоль своих курений И ткут из аромата облака. Цвела сирень, и я сказал Фелиссе: «Руке моей не только брать перо!..» И отвечала мне она остро: «Цветет сирень — и крупная, и бисер»… Ночь нервная капризна и светла. Лобзанья исступленнее укуса… В тебе так много тонкости и вкуса. Цвела сирень, — у нас цвели тела.

Поэза верной рыболовке

Идем ловить форелей на пороги, В леса за Aluoja, к мызе Rant. Твои глаза усмешливы и строги. Ты в красном вся. Жемчужно-босы ноги. И меж двух кос — большой зеленый бант. А я в просторной черной гимнастерке, В узорной кепке, в русских сапогах. Не правда ль, T"uu, если взоры зорки, Сегодня здесь, а завтра мы в Нью-Йорке. И некая тревожность есть в ногах? Остановись у криволапой липы И моментально удочку разлесь: Форелей здесь встречаются все типы, У обезводенных так сиплы всхлипы, А иногда здесь бродит и лосось… И серебро, и золото, и бронза! Широкие и узкие!.. Итак, Давай ловить восторженно-серьезно, По-разному: плечо к плечу и розно, Пока домой нас не погонит мрак. Придя домой, мы рыб свернем в колечки, И сварим их, и сделаем уху. А после ужина, на русской печке, Мы будем вспоминать о нашей речке И нежиться на кроличьем меху…

По грибы — по ягоды

Мы шли от ягоды к ягоде И от гриба к грибу На дальнюю мельницу Lagedi, В приветливую избу. В лесу бежала извивная Порожистая река. Дрожала в руке узывная Талантливая рука. И чувства чуть поздноватые В груди чертили свой знак: И щеки продолговатые Твои алели, как мак. И выпуклости бронзотелые Чуть бились под блузкой твоей. И косы твои параллельные Спадали вблизи ушей. И очи твои изумрудные Вонзали в мои свою сталь, Скрывая за ней запрудную Безудержную печаль. Даря поцелуи короткие, — Как молния, их лезвие! — Бросала ты строки четкие Свои — о себе, про свое… В них было так много лирики, Была она так резка… Смотрел, как тают пузырики В ключе на опушке леска. Смотрел, как играет с мушкою, Выпрыгивая на мель, Быв в то же время игрушкою Сама для меня — форель… Мы ели чернику черную, Фиолевый гоноболь, Срывали траву узорную И сладкую знали боль… Погода стояла дивная, Чуть перились облака, А рядом, как ты, узывная, Стремглавно неслась река.

Твои поцелуи

Твои поцелуи похожи на розу, Которая ветром прижата к другой. Твои поцелуи похожи на грезу, На грезу о жизни какой-то иной… Лобзанья твои исступленно лазурю (Для самоубийцы пленителен гроб…) Твои поцелуи похожи на бурю! На бездну! на хаос! на зной! на потоп!

О, если б…

О, если б ты могла услышать, Что говорит моя душа, — Высокий дух твой стал бы выше, И ты б затихла, не дыша! О, если б ты могла увидеть, Какие в сердце спят края, — Ты позабыла б об обиде, Какую причиняю я! О, если б ты могла почуять, Как я безгрешен, несмотря На все грехи, — меня целуя, Ты б улыбнулась, как заря!

Триолет («Она сидит мечтанно над рекой…»)

Она сидит мечтанно над рекой, Смотря в ее синеющие глуби, Вдыхая упоительный левкой. Она сидит часами над рекой, Зачерпывая изредка рукой Ее воды и воду чуть пригубив. Она сидит, вся в грезах, над рекой, Любя ее ласкающие глуби.

Терцина-колибри

В твоих губах есть тайный уголок, Исполненный неизъяснимой сласти, Где ток бежит от головы до ног. Изнемогая от избытка страсти, Лианой приникаешь ты к груди, — И если я в твоей покуда власти — В моей, в моей ты власти впереди!

1919

«Каприз изумрудной загадки»

Под обрывом у Орро, где округлая бухта, Где когда-то на якорь моторная яхта Ожидала гостей, Под обрывом у замка есть купальная будка На столбах четырех. И выдается площадка, Как балкон, перед ней. К ней ведут две аллеи: молодая, вдоль пляжа, От реки прямо к морю, — и прямее, и ближе, — А вторая с горы. Эта многоуступна. Все скамейки из камня. В парке места тенистее нет и укромней В час полдневной жары. Я спускаюсь с откоса и, куря сигаретку, Крутизной подгоняем в полусгнившую будку Прихожу, и, как дым Сигаретки, все грезы и в грядущее вера Под обрывом у замка, под обрывом у Орро, Под обрывом крутым. Прибережной аллеей эластично для слуха Ты с надменной улыбкой приближаешься тихо И встаешь предо мной. Долго смотрим мы в море, все оветрены в будке, Что зову я «Капризом изумрудной загадки», Ты — «Восточной страной». А когда вдруг случайно наши встретятся очи И зажгутся экстазом сумасшедшие речи, — Где надменность твоя? Ты лучисто рыдаешь и смеешься по-детски, Загораешься страстью и ласкаешься братски, Ничего не тая. А потом мы уходим, — каждый разной дорогой, Каждый с тайной тревогой, упоенные влагой, — Мы уходим к себе, И, опять сигаретку раскурив, я не верю Ни бессмертью, ни славе, ни искусству, ни морю, Ни любви, — ни тебе!..

Поэза новых штрихов

— Выпьем за наших любимых-ненавистных! —

сказал мне как-то Бальмонт

Цветет сирень, благоухая, Томя, и нежа, и пьяня. Какая радость! грусть какая Сегодня в сердце у меня! То я горю, то сладко гасну. Всем отвечаю невпопад. О, как невыносимо-страстно Меня терзает аромат! Я в исступленьи! я до боли В ноздрях вдыхаю целый день, Меня лишающие воли Цветы под именем — Сирень! Как призрачно! как белолистно! Последней белой ночи мрак… Любимая! ты — ненавистна! Ты вражий друг! Ты дружий враг!

Канцона («О, водопады Aluojа…»)

О, водопады Aluojа — Пятиуступная стремнина, Пленительные падуны! Паденье ваше — удалое! Вы, кем овлажнена ложбина, Вы, кто над скалами звучны, — Краса эстийской стороны, — Я вас пою, о водопады Реки извилистой и бурной, В орешник, в густоте сумбурной Запрятанные! Край прохлады В полдневный изумрудный зной, Отныне вы воспеты мной!